Чтение онлайн

Они двинулись вперёд по коридору, скрип половиц отдавался глухо, как под водой. Везде — липкий запах карболки, сырость, тусклые зелёные лампы отбрасывают дрожащие пятна на стены. Всё вокруг казалось нереальным, как дурной сон или жизнь в декорациях чужого прошлого.

Артём сжал карман, нащупал внутри шприц, смартфон и медальон. Все трое — будто ключи от дверей, которых он раньше не знал, а теперь не мог не искать. Что-то внутри уже понимало: для него в этом мире нет ни случайных надписей, ни лишних взглядов, ни проходящих теней.

Операционная встретила ледяным, чуть сладковатым воздухом — пахло эфиром, щелочью, болью, как в подвале, где заблудился чужой век. Артём замер у самой двери: потолок будто уходил ввысь, как в церкви, но штукатурка осыпалась клочьями, местами проступали пятна сырости, плесени, застарелой, как сама больница. По стенам текли полосы старой краски, ржавчина жгла металл инструментария, и всё вокруг казалось засохшим, как экспонаты в забытом музее.

На столе под жёстким светом лежал мальчик — бледный, с губами, синими от холода и лихорадки, дыхание едва слышно, тонкой струйкой уходит в пустой зал.

— Так, — Антон бросил пальто на стул, тень от него соскользнула на пол, исчезла у батареи. — Это единственное помещение, где хоть свет есть.

— Свет — это не всё, — хрипло вырвалось у Артёма. Сердце билось тревожно, руки тянулись к умывальнику. — Где стерилизация?

К тележке, грохоча железками, повернулась крупная женщина — в выцветшей косынке, с лицом, порозовевшим от пара и усталости. Суровые щёки, тяжёлые руки, движения уверенные, будто привыкла отбиваться от глупых вопросов.

— Чего? — голос её эхом прокатился по комнате.

— Где стерилизатор, автоклав, спирт, антисептик? — Артём повторил почти машинально, в голове крутились протоколы, привычные жесты.

— Ты с ума сошёл, что ли? — Мария Ивановна фыркнула, качнула плечами. — У нас таз с мылом. И руки мой, если боишься заразиться.

— Мылом?! — Артём шагнул ближе, оглядывая её руки — грубые, с красными пятнами, под ногтями въевшаяся тень. — Вы серьёзно? Вы этими руками больных трогаете?

— А чем же, по-твоему, их трогать? — Мария Ивановна выпрямилась, грозная, как скала. — В перчатках, что ли? Так у нас одна пара на всю хирургическую.

В операционной воздух дрожал — то ли от эха её слов, то ли от сквозняка, ползущего под дверью. Всё здесь было чужим, опасным, как поле, на котором забыли собрать раненых.

Антон осторожно, чуть устало, сказал:

— Мария Ивановна, не ругайтесь. Пусть человек посмотрит.

Она фыркнула, отвернулась, но Артём уже чувствовал: здесь, в этом свете, в этом холоде, вся его прежняя жизнь рассыпалась на детали. Всё, чему его учили, оказалось слишком хрупким для этого времени.

— А ты не вмешивайся, Воронцов, — огрызнулась Мария Ивановна, сверкнув глазами, как будто собиралась огреть кого-нибудь кастрюлей. — Нашёлся тут умник. Сразу видно — не отсюда.

— Не отсюда, — согласился Артём, даже не пытаясь защищаться. — И слава богу. Потому что это — катастрофа, а не операционная.

— Катастрофа у тебя в голове, — коротко бросила она, держа щипцы, как оружие. — Тут не Англия тебе, у нас всё по уставу, по-советски.

Артём подошёл к столу. Мальчик под лампой казался ещё меньше, кожа бледная, глаза чуть приоткрыты, зрачки вяло реагируют на свет, дыхание поверхностное, как у рыбы, выброшенной на лёд.

— Срочно готовьте пункцию, — выдохнул Артём, чувствуя, как сжимается всё внутри.

— Что? — Мария Ивановна обернулась, будто его ударили по спине.

— Люмбальная пункция, — сказал он громче, глядя ей прямо в глаза.

Мария Ивановна вспыхнула, повернулась всем корпусом:

— Ты чего удумал? Мальчик живой ещё, а он иголку в спину собрался совать! — голос её срывался, словно она защищала не пациента, а весь усталый, замёрзший госпиталь.

— Иначе он умрёт, — Артём смотрел холодно, почти чужо. — Я объясню потом. Сейчас — времени нет.

Антон метнулся глазами от одного к другому, воздух в операционной стал плотнее, лампа дрожала над столом, как расшатанный маяк.

— Может, попробовать? Всё равно… — начал он осторожно.

— Всё равно что? — перебила его Мария Ивановна, повышая голос, чтобы перекрыть весь гул улицы за стеной. — Всё равно списать потом, да?

— Дайте мне спирт! — рявкнул Артём, на грани крика.

— У нас нет спирта, — не сдавалась она, поворачиваясь к тележке. — Есть хлорка и эфир.

— Эфир не подойдёт! Он не стерилизует!

— Ну и что теперь, на пол сесть и плакать? — бросила Мария Ивановна, руки в боки, брови домиком, как у учительницы в плохом настроении.

Артём втянул воздух через зубы, подошёл к тележке, схватил ближайшие щипцы. Сталь, покрытая ржавыми пятнами, застряла в его ладони.

— Ржавчина, мать вашу… — проговорил он, и в этом выдохе было больше усталости, чем злости.

Вся комната — инструменты, лампа, стол — стала ощущаться зыбкой, будто держится на честном слове и ледяном сквозняке.

— А ты хотел — хромированные? — Мария Ивановна усмехнулась, будто на минуту забыла про мальчика и весь этот сырой ужас операционной.

— Кипяток есть? — спросил Артём, почти не глядя на неё.

— В чайнике, — буркнула она, кивая в сторону плиты.

— Тогда кипятите! Срочно! — в голосе его прорезался тот старый, ещё не забытый ритм, когда команды означали шанс, а не просто звук.

Мария Ивановна уже набрала в грудь воздух для новой порции сарказма, но Антон остановил её взглядом и короткой, почти нежной фразой:

— Мария Ивановна, сделайте, пожалуйста. Пусть будет по его.

— Да чтоб я ещё послушалась… — бормотала она, но пошла к плите, завязывая на ходу потускневший пояс халата.

Пока она шаркала тапками, Артём быстро достал из кармана шприц — тонкий, пластиковый, непривычно блестящий среди грубого советского железа, лёгкий, будто игрушечный.

Антон замер, чуть пригнулся к столу.

— Это что?

— Раствор, — коротко бросил Артём, оглядываясь, проверяя, не слишком ли откровенно светится шприц в его руке. — Современный физраствор. Безопасно.

— Современный? — Антон понизил голос, скользнул взглядом к двери. — Вы опять это слово…

— Сейчас не время спорить, — жёстко, через зубы. — Или мы делаем всё, что можем, или мальчик погибнет.