Чтение онлайн

— Год рождения?

— Девятьсот пятый.

Она кивнула, не поднимая головы, будто услышала что-то само собой разумеющееся, или, может быть, просто не хотела встречаться взглядом.

Лампочка, будто фоновый нервный тик, продолжала потрескивать, впрыскивая в мутный воздух кабинета еще больше желтоватого беспокойства. Дым от папиросы стелился между столом и потолком, поднимаясь ленивыми кольцами, как воспоминания, которые не спешат растворяться. Запах чернил стал гуще, настырней, будто кто-то где-то открыл невидимую чернильницу и забыл закрыть.

— Из какой вы семьи, Серов Артём Николаевич? — спросила она наотмашь, сухо, даже не глядя в его сторону. Лист бумаги между её пальцами прошуршал, словно кто-то перелистывал чужую жизнь, выискивая место для пометки.

— Из… из Казани, — выдавил он, почувствовав, как горло сжимается, словно невидимая рука душит каждое слово ещё на вдохе. — Отец… врач был.

— Врач, — протянула она, высекая в голосе осторожную усмешку, и впервые за всё время подняла глаза, сверля его взглядом, в котором отражался не только свет лампы, но и что-то неясно-холодное. — У нас тут тоже один был, врач. Из Казани. В двадцать восьмом работал. Фамилию не помните?

Мир в этот момент как будто чуть сжался — стены подались ближе, лампа мигнула тревожно, звук скрипа старого шкафа стал отчетливей. Артём замер, в груди пусто, как после слишком холодного воздуха.

— Нет… давно это было, — слова упали на пол тяжёлым грузом.

— А я вот помню, — её пальцы вынули из папки пожелтевший лист. На нем блёклая надпись — «А.С.». Она поднесла лист к свету, уголком губ качнула в сторону Артёма. — Вот, гляньте. Почерк тот же, что и сейчас у вас в объяснительной. Забавно, правда?

Внутри у него похолодело. На секунду показалось, что всё пространство вокруг стало прозрачным, слишком хрупким, будто реальность — это только слой дыма и шелест бумаги.

— Совпадение, — тихо выдохнул он, глядя в сторону, — мало ли А.С. по стране.

— Мало ли, — её улыбка была тонкой, колкой, в ней не было ни грамма тепла. — А вот у нас в отделе такие совпадения любят проверять.

В этот момент у двери неловко кашлянул Воронцов, будто напоминая о своём существовании.

— Елизавета Павловна, — осторожно вступил он, голос его проскребся по комнате почти шёпотом. — Я же говорил, человек толковый. Он ребёнка спас вчера, в приёмной. У мальчишки дыхание остановилось — он его вытянул. Разве это не важнее каких-то… бумажек?

— Бумажки, Антон Сергеевич, — отрезала она резко, даже не обернувшись, — это основа порядка. Без бумажек — анархия.

Её взгляд снова вернулся к Артёму, внимательный, изучающий, будто она собиралась дочитать в нём то, что не удалось найти в пожелтевших документах.

Лампочка всё так же трещала, будто набирая в себе злость, — и этот скрип вплетался в паузы между словами, делая воздух в кабинете ещё суше. Дым давно осел на абажуре и смешался с запахом чернил, но теперь в комнате будто пахло и чем-то ещё: ожиданием, опаской, тем, что не назовёшь вслух.

— Так, значит, вы из Казани. Документы сгорели. Родных нет. Понимаю. А кто подтвердить может? — голос Елизаветы Павловны был ровный, выверенный, почти равнодушный, но взгляд жёг, будто отравленный лёд.

— Никого не осталось, — Артём слышал собственный голос как через вату. Горло сдавило, будто он глотнул дым вместе со словами.

— Как удобно, — проговорила она, не отводя взгляда, в котором не было ни капли сомнения, только усталое презрение. — И всё же вы устроились у нас, в больницу имени Мечникова, без бумаг, без рекомендаций. Чудеса да и только.

— Меня взяли по нужде, — выдохнул он. — Людей не хватает.

Она медленно придавила папиросу в пепельнице, наблюдая, как остывает пепел, будто в этом движении было что-то личное.

— Может, и взяли, — сказала она, делая ударение на каждом слове, — но мне тут донесли… странные слухи. Про вас.

— Про меня? — он машинально дернул плечом, ловя себя на том, что подался вперёд, будто уже пытается оправдаться.

— Да, про чудо-врача, который «прибором» каким-то пользуется. Что за прибор, Серов?

Артём моргнул, внутри всё сжалось в один плотный узел, и даже мысли стали короткими, обрывочными.

— Какой ещё прибор? — произнёс он, слишком резко, почти вскрикнул.

— Вот вы и скажите, — бросила она холодно, щёлкнув ногтем по папке. — Не я же его видела. Может, и не существует вовсе. А может, существует.

Пальцы Артёма скользнули по ткани брюк, он машинально сжал кулаки. Скулы заходили ходуном, будто всё, что можно было держать под контролем, надо было держать сейчас.

— Это… глупости. Люди болтают, чего не понимают.

— А люди у нас наблюдательные, — тихо произнесла она, опуская глаза, будто уговаривала себя, а не его. — Особенно сейчас. Когда враги повсюду.

У двери раздался осторожный, неловкий кашель — словно напоминание о чужом присутствии. Воронцов шагнул ближе, тень от его плеча легла на край стола.

— Лиза, перестань, — мягко, почти по-домашнему сказал он. — Ты же видишь, человек просто устал. У него смена подряд.

— Я вижу, — её голос был теперь не громче бумаги, которую она перебирала. — И вижу, что почерк похож, инициалы совпадают, и документов нет. Всё вижу.

Она закрыла папку — крышка хлопнула глухо, будто кто-то захлопнул форточку в затхлой комнате.

— Так. Серов, завтра утром принесёте письменное объяснение. Подробное, с деталями. И список тех, кто может за вас поручиться. Если не принесёте — передам дело наверх. Пусть проверят как следует, — голос Елизаветы Павловны был резким, почти отстранённым, как у человека, который уже мысленно уехал домой, но по привычке додавливает каждого.

— Но я же сказал, — Артём попытался найти в голосе хоть тень жалости, — у меня никого нет…

— Тогда пусть проверят сами, — отозвалась она, поднявшись из-за стола. Стул скрипнул, воздух чуть дрогнул. — Проверят, где вы были, с кем, и что за «прибор» у вас в сумке.

Тишина на мгновение повисла в комнате так плотно, что было слышно, как где-то в углу затикали настенные часы, беспристрастно отсчитывая время до чего-то неотвратимого.

— Елизавета Павловна, — тихо, едва заметно пробуя сделать шаг навстречу, заговорил Воронцов. — Он хороший врач. Я отвечаю за него.

Она повернула к нему лицо, в котором поселилась усталость целой смены, — брови чуть дрогнули, губы скривились.