Чтение онлайн

Он ловко надел иглу, легко проверил проходимость, капля раствора блеснула на кончике.

Мария Ивановна вернулась, аккуратно поставила на край стола эмалированный таз, из которого валил пар.

— Вот, кипяти, профессор. Только не обожгись, — буркнула она, поправляя косынку.

Артём бросил инструменты в воду, в тишине послышался тихий плеск, за которым сразу потянулся сладковатый запах железа и пара.

— Спасибо. Теперь отойдите, пожалуйста.

В этот момент всё пространство вокруг стало ощущаться хрупким и зыбким, как тонкий лёд на рассвете: каждая секунда — на вес золота, каждое движение могло решить, в каком времени и для кого здесь наступит следующее утро.

— Я старшая здесь! — Мария Ивановна взорвалась, губы дрожали от возмущения. — Я вообще не обязана слушать какого-то…

— Если вы старшая, то ведите себя как медсестра, а не как уборщица! — резко бросил Артём, не отводя глаз от мальчика.

Антон поднял руки, словно разнимая спорящих, и жёстко обрубил:

— Всё, хватит. Давайте работать.

Артём, стараясь не дать рукам дрожать, взял пинцет, только что выловленный из кипятка, аккуратно обработал спину мальчика. Металлический блеск на мгновение пересёкся с его собственным отражением в окне — бледное лицо, тёмные круги под глазами.

— Тише, сейчас будет больно, — сказал он, голос стал мягким, как у другого человека, почти усыпляющим.

Мальчик всхлипнул, слабо застонал, пальцы вцепились в край простыни. За дверью послышался сдавленный шёпот матери, сквозь который прорывалось отчаяние:

— Что они делают? Ему больно?

Антон чуть приоткрыл дверь, выглянул — лицо строгое, но спокойное:

— Тихо, всё под контролем.

— Под каким контролем, Господи… — простонала женщина, и в её голосе всё затихло — и мольба, и злость, и остатки надежды.

— Сейчас, — выдохнул Артём, — всё, готово.

Он точно, без колебаний, ввёл иглу в межпозвоночное пространство, движения выверенные, привычные — так, как учат тех, кому доверяют жизни. Несколько долгих секунд — и потекла жидкость: прозрачная сначала, потом с мутным, желтоватым оттенком, густая, как топлёный воск.

— Подтверждается. Гнойный менингит, — негромко сказал он, чувствуя, как холодно становится внутри.

— Чего-чего? — Мария Ивановна нависла над столом, лицо суровое, тревожное.

— Неважно, — коротко бросил Артём, не поднимая глаз. — Антон, держите шприц. Медленно.

Антон тут же подал руку, пальцы чуть дрожали, но голос был спокоен.

— Что это?

— Антибиотик, — Артём говорил спокойно, но по губам пробегала дрожь усталости. — Просто доверьтесь. Сейчас это — единственный шанс.

Антон колебался, взгляд скользнул по лицу мальчика, по рукам Артёма, по странному, слишком новому для этой больницы шприцу. Но передал — осторожно, будто в руках была не стекляшка, а что-то живое.

— Это не опасно? — прошептал он, чуть понизив голос.

— Опасно — не сделать ничего, — коротко бросил Артём. — Просто держите, и всё.

Он ввёл препарат — спокойно, без суеты. Мальчик вздрогнул, тонкие пальцы сжались в кулак, потом дыхание стало ровнее, мягче, будто прошёл сквозняк. Артём выдохнул, откинулся на спинку стула, ощутил, как ломит спину от напряжения.

— Всё. Давление стабилизируется, — сказал он, наблюдая, как румянец понемногу возвращается на бледные щеки.

Мария Ивановна смотрела с прищуром, скрестив руки на груди, лицо у неё не смягчилось ни на секунду:

— Ты, парень, или гений, или… чёрт знает кто.

— Пусть будет первый вариант, — устало бросил Артём, даже не пытаясь улыбнуться.

Из-за двери раздался крик, сдавленный, полный боли и надежды:

— Он живой?!

Антон выглянул наружу — в коридоре, где пахло мокрым снегом и слезами, стояла мать, тряслась от плача.

— Дышит. Всё хорошо, — тихо сказал он, голос был мягкий, будто для себя.

Она расплакалась — громко, не стесняясь, задыхаясь в слезах, словно отпустило напряжение последних дней.

Мария Ивановна не сводила взгляда с Артёма, подбородок у неё вздрагивал.

— А теперь объясни, что это за стекляшка у тебя? — кивнула на шприц, в голосе то ли подозрение, то ли усталое любопытство.

— Инструмент, — сухо бросил Артём, почти машинально, но голос резал воздух, как тугая струна.

— Инструмент, значит… — Мария Ивановна прищурилась, её массивная фигура заслонила часть света от лампы, а глаза выискивали в Артёме подвох. — Я таких не видела, хотя тут всю жизнь работаю.

Антон, стоявший чуть сбоку, поднял ладонь, как бы сглаживая напряжение:

— Дайте мне. Я посмотрю потом, — негромко, но с подчёркнутой уверенностью.

Артём секунду колебался, взгляд скользнул по лицу Марии Ивановны, потом по мальчику, который теперь дышал чуть ровнее. Медленно, почти неохотно, он протянул шприц Антону, словно отдавал не вещь, а нечто более ценное — кусок своей прежней жизни.

— Осторожно, — сказал тихо. — Не повредите, он… необычный.

Антон кивнул, сжав шприц в ладони, и ловко, с незаметной осторожностью, спрятал его в глубокий карман халата. — Разберёмся. Потом.

В этот момент дверь распахнулась, словно ударили в набат. Вошёл высокий, костистый мужчина в белом, на груди нашивка — крупные буквы «главврач», лицо иссечено морщинами, подбородок резкий, как лезвие ножа. В глазах — жёсткость, цепкость, не терпящая ни лжи, ни неуставных движений.

— Что за шум? Почему ребёнок без согласования на операционном столе? — голос прозвучал, будто молотком по железу, и в операционной сразу стало теснее, даже воздух потяжелел.

Антон не дрогнул, выпрямился:

— Экстренная ситуация. Я взял на себя ответственность. Время было на минуты.

— А этот кто? — главврач кивнул подбородком на Артёма, в его голосе прозвучал оттенок того, кто привык подозревать.

— Новый специалист, командирован… — начал Антон, делая шаг, но Артём перебил, слова сорвались, будто с высоты:

— Я врач. Просто помог.

Главврач медленно подошёл к столу, взгляд его скользил по деталям: лицо мальчика — бледное, но уже не восковое; инструменты — ещё дымятся после кипятка; таз с водой, лужица на полу, запотевшее стекло лампы; и вдруг — острый, цепкий взгляд на карман халата Антона, откуда торчал крошечный кусочек прозрачного пластика.