Чтение онлайн

– - Наша светлая дружба, -- отвечал Павел, -- не дает мне никаких оснований для унизительных подозрений.

– - Но молодой франт зажился в ваших апартаментах...

Намек был сделан, Павел целую неделю пребывал в прострации. Natalie почуяла неладное, но муж отмалчивался. Ласковым обращением она все-таки вынудила его рассказать о предупреждении матери... Великая княгиня в бешенстве переколотила все чашки на столе, истерично разрыдалась, крича:

– - Я так и знала! Эта старая Мессалина во всем хорошем привыкла видеть только дурное и грязное... Неужели вы сами не догадались, что разговор о графе Андрее она завела с единою целью -- чтобы навеки разлучить нас!

Павел не мог видеть слез, он потянулся к ней.

– - Не смейте прикасаться ко мне... прочь руки! Ах, зачем я приехала в страну, где я так несчастна! Что я вижу здесь?

Павел на коленях ползал за женою, хватал ее за полы одежд, громко шуршавших, и покрывал их страстными поцелуями:

– - Я виноват, что поверил матери... она и меня ненавидит. Умоляю, сжальтесь надо мною. Не отвергайте меня.

Плачущий, он затих на полу -- маленький, слабый, ничтожный человечек, желающий верить в любовь и благородство. Natalie торжествующе (сверху вниз) смотрела на него, потом крепко постучала пальцем по темени цесаревича:

– - Обещайте, что больше никогда не станете слушаться злой матери, но всегда будете послушны моим добрым советам.

– - Да, клянусь.

– - Встаньте, ваше высочество. И чтобы впредь я более никогда не слышала от вас подобных глупостей... Вы же сами любите своего верного и лучшего друга -- графа Андрея.

– - Люблю.

– - Вы должны извиниться перед ним.

– - Хорошо. Извинюсь.

– - Я вас прощаю, -- сказала Natalie, удаляясь...

Въезд в Москву состоялся 25 января. Денек был морозный, звонили колокола церквей, каркали вороны на деревьях. Народ встретил Екатерину с таким оскорбительным равнодушием, что она с трудом смирила свою гордыню. Зато Павел вызвал в простом народе бурю ликования; вечером он во главе Кирасирского полка ездил по улицам Москвы, запросто беседуя с людьми, которые целовали его ботфорты и руки в длинных крагах. Андрей Разумовский склонился из седла к уху наследника, прошептав многозначительно:

– - Вы любимы этой сволочью! Ах, если бы вы дерзнули...

Он звал его к дворцовому перевороту, чтобы ускорить не его, а свое возвышение, но Павел ответил, что останется покорным сыном своей матери. Опьяненный популярностью в народе, Павел в тот же день вызвал гнев самого фаворита:

– - Как шеф Кирасирского полка, я требую, чтобы поденные рапорты в мои же руки и присылали.

– - Тому не бывать, -- отказал Потемкин.
– - Я, а не вы, заведую Военной коллегией, и все рапорты будут у меня.

– - Но я -- наследник престола.

– - Так что мне с того? Вы и генерал-адмирал, но ваше высочество и баржи с каторжанами в море не выведете...

Назло фавориту и матери, Павел начал обучать кирасир на прусский лад. С ножницами в руках перекраивал мундиры:

– - Фридрих Великий еще снимет передо мною шляпу...

Но опять вмешался Сусlope-borgne -- Потемкин:

– - Яко генерал-инспектор кавалерии российской, запрещаю вашему высочеству уродовать форму одежд кирасирских...

О Боже! Сколько власти у этого кривого!

Москва ожидала героя войны-фельдмаршала Румянцева.

Письма от матери Потемкин, как правило, даже не распечатывал, а сразу швырял в камин, говоря при этом:

– - Что дура умного написать может? Разве что -- кто из сородичей моих помер, так зачем огорчаться скорбию лишней?

Дарья Васильевна Потемкина, в канун казни, вывезла из Смоленщины на Москву осиротевших внучек своих -- Энгельгардтов. Необразованные девчонки, плохо одетые, еще не понимали степени того величия, какого достиг их странный в повадках дядюшка. Не понимала того и госпожа Потемкина, полагая, что сыночек ее возвысился сам по себе, а вовсе не по той причине, на какую завистливые людишки ей намекают.

– - Да будет вам пустое-то молоть, -- обижалась она в беседах с родственниками.
– - Нешто за экий вселенский срам ордена да генеральства дают? Чай, мой Гриц знатно иным отличился...

При встрече с сыном она строго внушала ему:

– - Коли стал государыне нашей мил, тебе в самый раз жениться, и пущай государыня сама невесту приищет... богатеньку!

– - Дура ты у меня, маменька, -- отвечал Потемкин.

Екатерина произвела старуху в статс-дамы, просила принять со своего стола ананас из оранжерей подмосковных.

– - Да на што он мне... в колючках весь, быдто кистень разбойничий! Мне бы яблочка моченого или клюковки пососать.

– - Дура ты у меня, маменька, -- отвечал Потемкин.

Екатерина справила себе платье на манер крестьянского сарафана. Высокий кокошник красиво обрамлял ее голову с жиреющим, но по-прежнему острым подбородком, полную шею украсила нитка жемчуга. Она осуждала моды парижские.

– - Онемечены и выбриты, словно пасторы германские. А я желаю царствовать над истинно русскими и, кажется, совсем обрусела!

Она выразила желание посетить общие бани, чтобы окончательно "слиться" с народом, для чего графиня Прасковья Брюс уже приготовила пахучие веники. Но Потемкин высмеял этих барынь, сказав, что Москва живет еще в патриархальной простоте -мужчины и женщины парятся вместе:

– - Стоит ли тебе, Като, быть столь откровенной?

– - Не стоит, -- согласилась Екатерина и велела Парашке выкинуть веники.

Она тут же сочинила указ, по которому "коммерческие" -общие -- мыльни разделялись отныне на мужскую и женскую половины, причем доступ к женщинам разрешался только врачам и живописцам.

– - Рисовальщики наши в живой натуре нуждаются, -- сказала императрица, -- а то в классах Академии художеств они одних мужиков наблюдают...

Потемкин открыто заговорил при дворе, что срочно необходима амнистия тем, кто следовал за Пугачевым.

– - Иначе, -- доказывал он, -- покудова мы тут веселимся с плясками, помещики хлебопашцам все члены повыдергивают, а мужиков рады без глаз оставить. Опять же и телесные наказания чинов нижних -- их меру надобно уменьшить... Битый солдат всегда плох. Пьяному шесть палок, и хватит с него!

В апреле Екатерина справляла день рождения. Дюран сообщал в Версаль королю, что императрица "не могла скрыть удивления по поводу того, как мало лиц съехалось в такой день... она сама мне говорила о пустоте на бале в таком тоне, который явно показывает, как она была этим оскорблена!.."

Выходит, напрасно кроила сарафан простонародный, напрасно улыбалась публике, зря проявила обширное знание русских пословиц и поговорок, -- ее не любили в Москве. "Ну что тут делать?" И на этот раз оригинальной она не оказалась: