Чтение онлайн

– - Раз и навсегда проучить надо!
– - сказал он.
– - Бейте поход.

По линии лазутчики распространили слух, будто Суворов уехал -- повидать жену. А он уже вел войска. Скрытно. Только ночами. В осторожной тишине. На другом берегу Кубани открылась панорама кочевья, сплошь осветленная тысячами ногайских костров.

– - Пехоте раздеться, пушки по дну волочить станем...

Ногаев захватили врасплох. В ярости они побросали в реку добро и драгоценности. Тут же резали кинжалами жен, младенцам разбивали черепа. Только стремительность русской атаки спасла ногаев от самоистребления.

Кое-где еще дрались шашками, но исход боя был решен.

Закубанцы, пришедшие помочь ногаям, вместо помощи стали убивать и грабить бегущих ногаев, полоняя их в рабство... Среди пленных Суворов заметил почтенного старца, спросил, как его зовут.

– - Муса-бей, -- отвечал тот.

– - Сколько тебе лет, Мусабеевич?

– - Не помню. Но я был женат, когда был еще холост ваш царь Петр грозный, с ним я тоже не ладил.

– - Водки хочешь, отец?

– - Перед смертью можно и водки выпить.

– - Эй, уважьте старца и перевяжите ему раны...

"Одни сутки, -- докладывал Суворов Потемкину, -- решили все дело". Донской казак или русский пахарь могли теперь выйти в поле спокойно, не боясь, что его жену и детей схватят и увезут на рынки Анапы, не нужны стали ночные караулы в станицах... Суворов рапортовал Потемкину: "Долговременное мое бытие в нижних чинах приобрело мне грубость в поступках при чистейшем сердце и удалило от познания светских наружностей..." Он просил не забывать его-дать дело! Но дела не было, и Потемкин вручил ему Владимирскую дивизию. Поселясь в деревне Ундолы, Суворов катался с парнями на коньках, играл с детишками в бабки, подпевал дьячку на церковном клиросе... Может, и живы еще березы и липы, там им посаженные?

В январе 1784 года Потемкин, будучи в Петербурге, заключил контракт с французским садоводом Иосифом Бланком на озеленение Крыма. Француз, склонясь перед светлейшим, выслушал от него требования:

– - Сажать виноград, для нежных фруктов строить галереи крытые, разводить деревья миндальные, шелковичные, персиковые и ореховые, завести фабрику для выделки коньяков, ликеров и воды лавандовой. Получишь квартиру, дрова, свечи, пару лошадей, работников. А званием будешь-директор садов и виноградников. Не сладишь-я тебя выкину...

В доме Шувалова состоялся публичный экзамен Свешникова в знании им древнееврейского языка. Ученый раввин, чтобы его не заподозрили в подвохе, пригласил с собою Моисея Гумилевского -большого знатока древних языков. Иван Евстратьевич свободно беседовал на древнееврейском, даже раввин удивился.

– - Прямо чудеса какие-то!
– - восторгались люди...

Потемкин панагией с бриллиантами соблазнил Моисея быть епископом Феодосии и Мариуполя, потом уговаривал Свешникова не отказываться от службы при его светлейшей персоне. Он звал парня к новому поприщу -- в свою Новую Россию, где скоро вырастут сказочные города с фонтанами и аркадами, где крестьянские отроки будут живописать, как Рафаэли, и сочинять канты не хуже Гайдна, где никогда не будет нищих и обездоленных. Отчаянный фантазер, Григорий Александрович всегда верил в то, что ему виделось или что видеть хотелось. (О таких людях в XVI11 веке говорили, что у них "в крови скачет множество блох".)

Свешников посоветовался с Шуваловым: как быть?

– - А знаешь, -- сказал тот, поразмыслив, -- езжай, братец. Близ светлейшего много разного народу отогревается. Состоя при нем, можно на большую государственную стезю выйти.

– - Боязно, -- вздыхал Свешников.

– - Тогда садись на барку и возвращайся в Торжок...

Потемкин дал Свешникову денег на дорогу, экипаж и слугу выделил, велел ехать в Херсон и ждать его там.

– - Ваша светлость, в ноги падать не стану. Но ведь не сказал я вам самого главного. Не обессудьте.

– - Так что у тебя еще, братец?

– - Я ведь крепостной.

– - Чей?

– - Господ Панафидиных, что на флоте служат.

Потемкин подтолкнул его в дверцу кареты:

– - Поживешь со мной, и через год ты этих господ Панафидиных в бараний рог скрутишь... Считай себя вольным!

Отправив Свешникова, он снарядил целую экспедицию в венгерский Токай, чтобы закупить там лозу для посадок в будущем раю Тавриды, а сам по весне тронулся в Белую Церковь, где владычила его племянница графиня Браницкая... Из чистых березовых бревен, не отесанных топорами, Киевская Русь сложила тут, еще на заре христианства, малую церквушку, -- отсюда и возникла Белая Церковь -- сначала город, теперь местечко, в котором "старостовал" граф Ксаверий Браницкий. Гордый лях смирился с тем, что Потемкин предастся неге в обществе его жены. Тоненьким голосочком она напевала ему по вечерам:

Глаза мои плененны

Всегда к тебе хотят,

А мысли обольщеипы

К тебе всегда летят...

Курьерская почта не миновала Белой Церкви, депеши Булгакова, прежде чем попасть в Петербург, прочитывались светлейшим. Потемкин был извещен, что великая империя османов переживает трудные времена. Русские победы обнадежили угнетенных славян и греков, армян и грузин, а бедняки турки роптали. Девяносто семь различных налогов (из них три налога только за дозволение дышать воздухом) накачивали доходами дряхлеющий организм османского государства. Финансовый надзор был крепок: если сосед бежал от налогов, плати за соседа, если вся деревня бежала, за нее расплачивается деревня соседняя. И все-таки казна Турции была пуста, а для войны с Россией требовалось золото... Султан Абдул-Гамид I велел подданным сдать в казну все драгоценности, кроме оружия и личных печатей. Подавая пример населению, падишах отправил на переплавку в золотые монеты подсвечники из своего кабинета. Однако указ султана о сдаче драгоценных металлов послужил его подданным лишь сигналом к быстрому их сокрытию, и эти подсвечники халифа, одиноко стоявшие на Монетном дворе, служили немым укором османскому "патриотизму"...

Потемкина навестил граф Румянцев-Задунайский; был он не в меру мрачен, деловито-черств... Сразу же спросил:

– - Сколько лет нужно, чтобы флот создать?

– - Лет пять, не меньше. Пока у нас эскадра.

– - А разве турки ждать станут?

– - Все зависит ныне от красноречия Булгакова...

4. КРАСНОРЕЧИЕ

Булгаков проснулся с нехорошим ощущением. Он вспомнил, что сказал ему на днях великий визирь: "Не трогайте нашего быка, лежащего на вашем пути, и не толкайте его, чтобы он уступил вам дорогу". Вторая неприятность была сердечная. Ах, как снова плакала вчера Екатерина Любимовна! Дипломат к сожительнице относился чудесно, заботливо; она родила ему двух мальчиков. Но женщина -- и за это нельзя винить ее!
– - хотела стать госпожой Булгаковой, а не оставаться мадемуазель Имбсрг.

– - Пойми, душа моя, -- убеждал ее Булгаков, -- я ведь не частное лицо, я посол при дворе султана, и если завтра станет известно, что ты, еще вчера моя любовница, сделалась госпожой посланницей, мы оба окажемся париями в политической жизни Константинополя. Тот же французский посол Шуазель-Гуфье выразит мне свое презрение, и моя карьера дипломата закончится...

Яков Иванович вступал в новый год действительным статским советником, кавалером ордена Владимира второй степени -- за то, что заставил Турцию признать право России на крымские владения.

Выпив чашку шоколада, Булгаков работал в кабинете, готовя депеши. Екатерине он писал, что крепость Анапа усиливается; Поти, Сухуми и Суджук-Кале тоже; в Стамбуле снова бунтует чернь, Сераль через глашатаев убеждает крикунов, что уступки, сделанные России, временны, как случаен и мир с нею, придет час -- и все, отданное проклятым гяурам, вернется под власть султанского халифата.

За обеденным столом он сказал Екатерине Любимовне:

– - Я думаю, нам не стоило вчера ссориться. Сама политика ведет нас к наложению уз брачных. Случись война -- мы вернемся в Россию, где обвенчаемся в первой же церкви.