Чтение онлайн

Вдруг Сюзетт резко хватает меня за руку, её ногти впиваются мне в кожу.

– Не паникуй раньше времени, – шипит она. – Не звони в полицию!

Я поднимаю глаза. На её идеально накрашенном лице – не раздражение, не злость. Страх. Настоящий, неподдельный. Почему? Почему Сюзетт не хочет, чтобы я звонила в полицию?

Энцо вдруг замирает у лестницы. Он пристально смотрит на стену – точнее, на обои.

– Что там? – спрашиваю я.

Он не отвечает. Только прищуривается, делает шаг вперёд. Я вырываю руку из хватки Сюзетт и подхожу ближе. И тогда вижу.

На обоях – трещина.

Нет… не просто трещина. Обои разорваны ровно по линии, очерчивающей контур маленькой двери. Верхняя часть – примерно на уровне плеч Энцо. Обычно на этом месте стоит большое комнатное растение, но кто–то сдвинул его в сторону.

– Che diavolo…? (прим. пер.: Какого чёрта…?) – бормочет он.

Он протягивает руку, нащупывает край и толкает. Трещина сдвигается – и стена начинает открываться. Скрежет ужасен, будто кто–то царапает когтями металл.

И тут меня будто ударяет током.

– Боже мой! – выдыхаю я. – Вот оно! Это тот самый скрежет, который я слышала!

Я не сходила с ума. Этот звук был реальным. Он доносился из моего дома – от этой потайной двери, что сейчас распахивается перед нами.

Но тогда… кто был внутри? Кто открывал и закрывал эту дверь, пока мы спали?

Глава 22.

Я хватаю Энцо за руку прежде, чем он успевает вломиться внутрь. Как бы мне ни хотелось найти детей прямо сейчас, меня охватывает страх от того, что может быть за этой дверью.

– Пожалуйста, будь осторожен, – умоляю я.

Он на секунду смотрит на меня, принимает во внимание предупреждение, затем толкает дверь и откидывает её в сторону.

Это маленькая комнатка, чуть больше чулана. Окон нет – воздух душный. Ужас для клаустрофоба. Тусклый свет от единственной лампочки мигает и даёт тусклую желтизну.

В углу, на корточках, сидят Ада и Нико и смотрят на нас.

– Ада! Нико! – слёзы облегчения тут же наворачиваются мне на глаза. – Что вы тут делаете? Как вы нашли эту комнату? Мы с отцом так волновались!

Они вскакивают, виноватые в одинаковой мере. Я не успеваю решить, кого обнять первым: Энцо уже прижал к себе Аду, – поэтому я бросаюсь к Нико. Сначала он напрягается, потом утыкается лицом в мою грудь. Держу его и оглядываюсь по сторонам.

Комната в два раза меньше детской. Она вся пыльная, словно здесь никто не был годами. Удивительно, что свет всё ещё работает. В одном углу – груда ржавых гвоздей, в другом – стопка комиксов Нико.

– Прости, мама, – бормочет он. – Я нашёл это место и решил сделать тут штаб. Я не знал, что нельзя.

Только мой сын мог разодрать новые обои в собственном доме, чтобы обнаружить какую–то грязную, отвратительную нишу, полную ржавых гвоздей, и назвать это своим штабом. И если скрип, из–за которого я сходила с ума по ночам, повторялся несколько раз в неделю, значит, он тайком пробирался сюда ночами.

– Вы нас не слышали? – восклицаю я.

Ада отстраняется от Энцо, заливаясь рыданиями. Я касаюсь лица и понимаю, что сама плачу.

– Мы ничего не слышали! – всхлипывает она.

Сюзетт подходит, наклоняется к проёму, изучает край разрыва в обоях.

– Похоже, тут толстая звукоизоляция, – говорит она. – Им действительно было сложно что–то услышать.

– Мы ничего не слышали, – соглашается Нико, потупив глаза.

Сюзетт осматривает комнату так, будто оценивает её для своего следующего листинга:

– Я и не знала, что в этом доме вообще есть такая маленькая комнатка. Видимо, её просто заклеили обоями при ремонте. Может, посчитали, что потолок ненадёжен.

Я строго смотрю на детей.

– Не могу поверить, что вы прятались в тайной комнате в доме, где потолок неустойчив.

– Мне жаль, – шмыгает носом Ада.

Нико молчит. Он опустил взгляд; вина написана на нём крупными буквами.

– Ладно, – говорю я, чувствуя, как пульс наконец сбавляет обороты. Давление, конечно, всё ещё высокое, но я больше не ощущаю, будто сейчас грохнусь в обморок. – Пожалуйста, выходите из этой опасной комнатки под лестницей.

Сначала я вывожу детей наружу, потом пригибаясь, выхожу сама за Энцо – осторожно, чтобы не удариться о косяк. Сюзетт остаётся посмотреть ещё раз, будто не может оторваться от «объекта». Я мысленно клянусь: если она предложит превратить это в игровую комнату – я взорвусь. Я терпеть не могу замкнутые, душные пространства; у меня был слишком тяжёлый опыт замкнутого пространства, чтобы его так быстро позабыть.

– Прости, – снова шепчет Ада, вытирая глаза. – Мы туда больше не пойдём. Обещаю.

Её слёзы текут, голос дрожит. Но странно: когда мы вошли, её глаза уже были красные и опухшие, как будто она плакала ещё до того, как мы нашли комнату.

И это вызывает у меня вопрос, который не даёт покоя: почему Ада плакала? Что она пережила в этом уголке, пока остальные спали?

Глава 23.

После сегодняшнего испуга Энцо не отпускает детей ни на секунду. Он проводит два часа, играя с Нико в бейсбол на заднем дворе, а потом уговаривает Аду быть кэтчером. К тому времени, как пора ложиться спать, оба ребёнка вымотаны, но Энцо, похоже, наоборот – полон энергии. Он снимает футболку, потом рабочие штаны.

– Ты проверяла давление сегодня вечером? – спрашивает он.

Мне уже до смерти надоели его заботы о моём давлении.

– Да, – солгала я.

На самом деле я проверяла его утром. После всех вечерних волнений я даже знать не хочу, какое у меня давление. Я сдала все анализы, что назначила врач, и всё оказалось в норме. Просто… не повезло. Или я сломана.

– Ты пробовала медитировать? – не унимается он.

Он недавно распечатал целую пачку статей о методах снижения давления. Медитация стояла первой в списке, поэтому он купил мне книгу – теперь она пылится на полке.

– А ты сам пробовал медитировать? – резко парирую я. – Это же скукотища.

Он смеётся.

– Ладно, значит, сделаем это вместе?

– Может, в другой раз.

– Хорошо. Тогда как насчёт массажа?

Я смеюсь над тем, как он шевелит бровями. Энцо делает отличный массаж. А если он предлагает, то соблазнительно. Но я устала. А массаж у нас никогда не бывает просто массажем.

– Может быть, позже, – говорю я.

Он забирается в кровать и укрывается одеялом.

– Не могу поверить, что у нас в доме оказалась целая тайная комната, – размышляет он.