Гулящая
Шрифт:
– Вышла, вышла!
– закричала вдруг попадья и захлопала в ладоши.
– А теперь что?
– спросил Григорий Петрович.
– Подставляйте нос! Со сколькими вы остались? С пятью! Нос, нос! кричала она.
Он подставил нос. Она схватила пять карт и нацелилась, собираясь ударить его по носу. Григорий Петрович увернулся.
– Чур! Не увертываться!
– Больно ведь!
– взмолился тот.
– А если я останусь? Держите, держите. Разрешается картами только с боков нос закрыть, а кончик надо выставить.
Григорий Петрович под громкий смех головихи и секретарши закрылся картами.
– Раз!
– крикнула попадья и ударила картами по носу. Она так ловко угодила в самый кончик, что у Григория Петровича слезы потекли из глаз.
– Еще, еще!.. Четыре раза,- кричала она, покатываясь со смеху.
Григорий Петрович, помявшись, покорился.
– Два,- тихо промолвила она и слегка задела кончик носа картами. В третий раз ударила еще легче, а напоследок - он не разобрал, то ли она картами его ударила, то ли коснулась нежными пальчиками, словно ущипнула легонько.
Он только заметил, что нетерпеливая гримаса исказила на мгновение ее веселое личико.
– Не ждите и вы пощады!- крикнул он, сдавая карты. На этот раз осталась она, да еще с десятью картами.
– Нос!
– с притворной свирепостью кричит Григорий Петрович.
Она заслонилась двумя картами, выставив чуть вздернутый кончик своего носа.
– Раз!
– крикнул Григорий Петрович и замахнулся. Она ловко закрылась, и карты ударились о карты.
– А уговор?
– спросил он с укоризной.
– Уже раз,- защебетала она,- уже раз. В том-то все и дело, чтобы попасть...
– Ну, держите... Два!
– Ой, больно!
– крикнула она и быстро потерла нос. Маленькая полоска краснела на кончике.
– А мне не было больно?
– спросил он и замахнулся.
– Три!- и промахнулся.- Четыре!..- считал он дальше.
– Григорий Петрович!
– окликнула его из другой комнаты Пистина Ивановна. Он оглянулся... В гостиной остался только он с попадьей, да на пороге детской стояла Пистина Ивановна.
– Оставьте,- тихо сказала Пистина Ивановна, когда он подошел к ней.
– Остальные прощаю...- сказал он, вернувшись к попадье и складывая карты.
Попадья пристально на него поглядела.
– Им не хочется?
– тихонько спросила она, кивнув головой на детскую, откуда доносился голос головихи: "Расшумелись! Еще носы друг дружке расквасят... Только их и слышно".
Григорий Петрович оглянулся. Пистины Ивановны уже не было. Он кивнул головой.
– У-у, подлые!
– прошептала попадья и в гневе хрустнула пальцами.
Весь вечер после этого она была грустна, молчалива.
Только за ужином, выпив вина, она разговорилась. Кто-то из мужчин затянул песню.
– Вы умеете петь! Давайте петь!
– крикнула она, схватив за руку Григория Петровича.
– Давайте. Запевайте.
– Лермонтова "Выхожу один я на дорогу", знаете?
– Немножко.
Она выбежала на средину комнаты и запела. Тихо-тихо, словно золотой колокольчик из-за гор, зазвенел ее тонкий голос, поднимаясь все выше, становясь все сильней. Григорий Петрович подхватил тенором... Все сразу затихли, словно онемели, слушая песню. И было что послушать... Их глазам представилась ночь, тихая и звездная; сизым пологом одела она черные горы, страшные скалы... Слышится в песне грусть невыразимая, та грусть, что закрадывается в одинокую душу среди немой пустыни... Кажется, горы колышутся, шепчутся скалы друг с дружкой, слушая отдаленный гул в небесах. А там? Там мерцают мириады звезд: одни тихо трепещут, другие сверкают... Вот сколько их ринулось сразу и полетело в разные стороны,- только огненный след указывает веселый их путь... Сердце замирает, душа ширится от полноты чувств... Кажется, все это в ней совершается, в ней происходит. Человек себя не помнит, не чувствует... Песчинка среди безбрежного мира, мельчайшая частица его,- он слышит, как стучит сердце вселенной, бьются ее жилы, трепещет каждый сустав... память его меркнет, мысли рассеиваются... Он замирает... Он чувствует, что замирает.
Песня тоже замерла; давно уже смолкли звуки ее, а в комнате все еще стояла такая тишина, словно все слушали ее далекое эхо. И в самом деле эхом отдавалась она в каждой душе, трепетала в каждом сердце, будила смутные неизведанные чувства. Все сидели в безмолвии, склонив головы.
Эту немую тишину первым нарушил секретарь суда. Он молча встал, молча опустился перед попадьей на колени и, схватив ее за руку, проговорил:
– Матушка наша, канареечка! Еще разок... еще хоть разочек... Дайте умереть,- взмолился он, припав губами к ее руке. Раздался поцелуй. Попадья вскинула глазами.
– Никогда в жизни не слыхал ничего подобного... Матушка, канареечка! кричал он, скрестив руки на груди. Его жена вскочила как ужаленная и, пробегая мимо, толкнула его.
– Бочка!
– крикнул он, схватив ее за платье...- Ты слышала? Слышала ты когда-нибудь такую песню, такой голос?.. Только серафимы и херувимы так прославляют бога.
Все приняли это за шутку и засмеялись. Сама секретарша, чтобы не подать виду, что это задело ее за живое, промолвила с улыбкой:
– А ты, голубчик, уже и раскис... Уж такой он у меня охотник до песен, особенно когда выпьет...- повернулась она к попадье.
– Выпьет!
– крикнул он.- Умру когда-нибудь от них! Так меня и разнесет, разорвет на куски!
– кричал он, хватаясь руками за грудь, точно желая показать, как его разорвет на куски.
– Ах, какой вы!.. Нет, я тогда не буду петь, а то вы еще умрете,сказала попадья.
– Матушка... Канареечка. Я и так умру. Спойте!- И он порывался опять поцеловать ей руку.
– Ладно, ладно, спою. Только встаньте, только не целуйте,- защебетала она, сверкая глазами; они, казалось, говорили: "А что, а что? Видели? Слышали? Захочу, все будете ползать у моих ног, лизать мне руки!.." Казалось, она росла, становилась выше, шире. Не маленькая девочка стояла перед ними, а величественная царица.
Запели другую, веселую песню; потом снова затянули грустную, а на смену ей снова веселую. Вечер кончился танцами. Секретарь суда, здорово подвыпив, ухватил попа - и они вдвоем пошли откалывать гопака, так что стены ходили ходуном.
Разошлись далеко за полночь. Поп так уморился, что еле ноги переставлял. Григорий Петрович согласился проводить их домой.
Как только они вышли со двора на улицу, попадья схватила его под руку, и они пошли вперед; поп, пытаясь догнать их, писал мыслeте и что-то бормотал себе под нос. Они не слушали его, у них завязался свой веселый, шутливый разговор. Повиснув у него на руке, она так громко смеялась, что эхо разносилось по дворам; собаки в испуге бросались в подворотни, бегали по дворам, лаяли, выли; поп кричал на собак, посылая их к дьяволу, а она прижималась к Григорию Петровичу и пряталась за него, как будто боясь, что ее искусают собаки.
– Я надеюсь, что теперь вы знаете, где наш приют, и заглянете как-нибудь к нам?
– сказала она, прощаясь, когда они дошли до дома.
– Непременно!
– ответил Григорий Петрович; а поп по-приятельски обнялся и расцеловался с ним.
Григорий Петрович возвращался домой пьяный той радостью, которая овладевает человеком, когда он весело проведет вечер. Голова у него горела, сердце неистово билось... "Схожу, непременно схожу",- шептал он, перебирая в уме дни и прикидывая, когда бы собраться к попадье.