Чтение онлайн

Она замолчала. Где-то во дворе глухо хлопнула входная дверь: похоже, ветер усиливался. Я опять вздрогнул: ледяные лапки пробежали вниз по позвоночнику. Беспокойство, терзающее меня, усилилось. Тётя Стеша, увидев испуг в моих глазах, опустилась на колени и прижала к себе, вытапливая мой страх теплом своего тела.

– Что - когда вырасту?
– повторил я дрожащим голосом.
– Что, когда вырасту? Что?

Она заговорила, и от звуков её голоса наваждение исчезло.

– Да ничего плохого. Вырастешь сильным и смелым. Встретишь прекрасную принцессу, и женишься на ней.

– Не надо мне никакой принцессы!
– твёрдо сказал я.
– Я тебя люблю, тётя Стеша... Вот вырасту, и сразу приеду к тебе жить! Ты меня подождёшь?

Я увидел, как она отвернулась, чтобы смахнуть со щеки слезинку. Она сделала всё быстро, но я всё равно догадался: у неё губы задрожали.

– Обязательно подожду.

В следующий раз я увидел её только в сентябре, по телевизору.

К ней я рассчитывал вернуться на летних каникулах, но шарики в маминой голове закрутились в обратную сторону. Ни о какой Москве она и слышать уже не хотела: что за фантазии, придёт же такое в голову! Дядя Лёша технично ушёл в тень. Вряд ли стоит его сильно упрекать: я начал надоедать ему сразу после нашего возвращения, почти каждый день.

– Дядя Лёша, а когда мы с тобой поедем в Москву?

У меня даже выработался некий ритуал. Когда мать выходила за хлебом, чаще всего это кончалось долгими посиделками на лавочке. Я наблюдал за ней сквозь пыльный тюль кухонных занавесок. Если разговор затягивался, то я вытаскивал в коридор табурет и принимался крутить диск телефона, спрятанного высоко в шкафу.

– Женя, это ты звонил с домашнего на мобильный?

– Мама, да ты что, я даже не достаю до него...

В итоге она отправлялась разбираться с телефонной компанией, и пару раз ей даже что-то пересчитали. Хорошо, что мать так и не узнала, что это - дело моих ручонок. Думаю, она просто выкинула бы меня с балкона.

Какое-то время дядя меня обманывал. Что потерял её номер. Что она переехала. Или вот, например:

– Поедем, если окончишь год на все пятёрки...

– Да у меня и так пятёрки... Кроме рисования... У меня не получится, наверное. Не умею я рисовать...

– А меня волнует?
– слово он, конечно, другое использовал, более безальтернативное.
– Учись, а то дураком вырастешь.

Это был четверг, как сейчас помню. Весь вечер среды я посвятил изучению членов предложения, а также их подчёркиванию - двойными, одинарными и волнистыми линиями. С рисованием, даже на таком уровне, у меня действительно всё было очень плохо: пришлось переписывать домашнюю работу раз двадцать. Часам к трём ночи мать начала орать на меня, а потом пошли пощёчины. Стало понятно, что и её силы подходят к концу.

Спать оставалось недолго - часа три с половиной. Всё это время мне снились линии: прямые, косые, параллельные. Они кружились вокруг, пересекаясь, и скручиваясь друг с другом. Наверное, эта картина послужила бы источником вдохновения для художника - авангардиста. А я проснулся с тяжелой, как кастрюля щей, головой и звоном в ушах.

– Женя, что ты там копаешься? Бегом пить чай!

Мать спала ещё меньше меня, но совершенно не выглядела вымотанной. Она была до краёв наполнена нездоровой тёмной энергией, бралась сразу за несколько дел и тут же бросала их, найдя новое занятие.

– Мама, я посмотрю, сколько градусов на улице?

Дело было не в погоде, конечно: на местном канале в это время всегда показывали мультик. Минуты три, не больше, что-то вроде рекламной паузы перед новостями.

Телевизор "Фунайва", подаренный нам дядей ещё лет десять назад, нагревался очень долго. Сначала появлялся звук, в виде гудения, сквозь которое пробивались голоса, а потом свет в виде размытых пятен. Только позже, в шестнадцать лет, испытав операцию на аппендиците, я понял, на что это было похоже. На ощущения человека, отходящего от наркоза.

В общем, пока он нагревался, мультик уже кончился. Вместо весёлой музыкальной заставки скучный голос бубнил что-то о женщине, которая пропала без вести, в Москве. То ли вышла из дома, и не вернулась, то ли пропала так, прямо из дома. Воспоминания о Москве кольнули меня в душу тупой ржавой иголкой. И тут изображение появилось, сразу чёткое и качественное. Настолько чёткое, что и сейчас стоит перед глазами.

Скорее всего, эта фотография была сделана уже после нашей встречи. Взгляд был так же упрям, но где-то в глубине таилось осознание бесполезности своего упрямства. Волосы были грязными, и выглядела тётя Стеша плохо, нездорово. Но всё-таки это была она, а значит всё то, что набубнил голос, относилось к ней, а не к другой тёте, которых в Москве миллионы.

И всем этим миллионам было глубоко наплевать на вышедшую из дома в середине июля и до сих пор не вернувшуюся гражданку Тарасову, рост метр шестьдесят семь, телосложение худощавое, волосы светлые. И на заплаканного мальчика, упавшего на колени и измявшего все стрелки на только что отглаженных брючках.

С тех пор прошло почти десять лет, и в памяти остались лишь какие-то бессвязные обрывки. Хорошо помню, например, как звонил дяде Лёше с телефона - автомата. Он почти минуту ничего не отвечал, я слышал только, как по полу катаются пустые бутылки. Но потом всё же прохрипел:

– А?

Я изо всех сил старался не расплакаться, честно. Но не получилось. Что-то защипало внутри, и слёзы побежали сами собой. Единственное, что у меня получилось выдавить:

– Она жива? Жива? С ней ведь ничего не случилось, да?

На другом конце провода раздался тяжёлый вздох, и дядя ответил, лаконично, как всегда:

– В душе не знаю. Если у тебя всё, малой, тогда отстань. Ты не представляешь, как мне сейчас плохо.

Я представляю, дядя Лёша. Я очень представляю. Особенно сейчас, когда на меня упало тяжёлое, пахнущее землёй небо. И раздавило в лепёшку.

У размокшей глины оказался неожиданно солёный привкус. Чёрно-красные комочки грязи упали под ноги Мухина. Получилось очень похоже на разжёванный шоколад с вишней.

– Пенальти, - неуверенно сказал кто-то сзади.

– Штрафной, - важно заявил судья Олег, стараясь не смотреть в мою сторону.
– По свистку... Вот с этого места...

Взгляд Муши выражал сдержанное любопытство. Вроде того: братан, а ты, почему после этого ещё ходишь?

– Водички дайте человеку, рот прополоскать, - пожалел меня друг Димон.
– А то смотреть страшно...

– Штрафной кто бить будет?
– спросил судья Олег, брезгливо держа мяч перед собой, одними пальцами.

Сэд выдернул грязный, уже ни на что не похожий шар из его рук, отмерил пять шагов и поставил на мокрую глину.

– Был штрафной, - тихо возразил Олег.

– Нет, - улыбнулся ему Сэд.
– Пенальти было. Мне оттуда лучше было видно. Андрюша, ты бы аккуратнее, что ли, играл. Так ведь и убить можно.

Мухин расплылся в довольной улыбке - словно нарвался на комплимент. Можно, а чего ж нельзя-то?