Чтение онлайн

— Кривая, — сказал он с явным раздражением.

— Зато настоящая, — ответил я.

Он посмотрел на скамейку. Потом на меня. Кивнул и вернулся к работе.

[Я переместила яблоню, которую Сема посадил недавно в углу, за скамейку. С нынешним темпом роста к весне, возможно, уже будут первые яблочки.]

— Спасибо, Лад.

[Не за что, милый. Я тоже за них давно болею.]

На третий день утром Ася ушла за серебристой нитью. Сема закончил скамейку, вынес инструменты, подмёл стружки. Протёр скамейку тряпкой, сдул последние стружки с узора. Дверь в сад открыли.

Ася вернулась через полтора часа. Зашла в торговый зал, положила свёрток на прилавок. Посмотрела на Сему, который стоял у лестницы на второй этаж, прямой как жердь и явно весь на нервах.

— Ты чего? — спросила она.

— Ты… я хочу, чтобы ты кое-что увидела, — видеть Сему, совершенно спокойно бросающегося в бой с военными артефакторами и устраивающего засады контрабандистам, настолько нервничающим, было невероятно мило и невероятно забавно. — Пойдем со мной… пожалуйста.

Ася, полностью недоумевающая, кивнула. Сема первый поднялся по лестнице, несколько раз оборачиваясь и проверяя, идет ли Ася дальше. Потом зашел в открытую дверь сада и, судя по тому, как мелькнули его пятки, внутри резко ускорился, подскочив к лавочке.

Ася вошла, сделала пару шагов, не сразу поняв, куда смотреть. Я остановился у входа.

Скамейка стояла, деревянная, некрашеная, немного кривая. Рядом стоял Сема. Руки опущены, забинтованные пальцы чуть подрагивали.

Ася, наконец, увидела скамейку. Замерла. Голова чуть наклонилась вбок, как всегда, когда она пыталась понять что-то неожиданное. Подошла. Провела пальцами по розе на спинке.

Медленно, как будто проверяя, настоящая ли. Потом по листочкам. Потом по кривоватому стеблю. Пальцы остановились на том месте, где стамеска соскользнула и оставила неровную бороздку.

Повернулась к Семе, стоявшему сбоку от скамейки, будто сотрудник на планерке во время презентации своего проекта. Он смотрел на неё, сжимая и разжимая пальцы, и я заметил, что он натурально вспотел.

Ничего не говорил. Ждал.

Ася подошла к нему. Замерла на секунду. Потом встала на край лавочки, потянулась слегка вперед и поцеловала парня в щёку. А потом резко спрыгнула, развернулась и побежала в Лавку. Дверь её комнаты хлопнула.

Рука Семы медленно поднялась к щеке. Он прижал ладонь к тому месту, где секунду назад были её губы. Выражение лица было такое, будто его ударила молния.

Постоял так секунд десять. Потом опустил руку, посмотрел на скамейку, потом на небо потом на меня. Сел на скамейку. Она чуть скрипнула под его весом. Левая ножка, та, что короче, качнулась и встала ровно.

Вечер. Кабинет. Камертон в руках.

После повышения ранга что-то изменилось. Камертон вибрировал с разными артефактами: у заряженного амулета чуть выше, у пустого ниже, у повреждённого с лёгким дребезжанием.

Разница была тонкой, на грани ощущения, и смысл её пока ускользал. Но она была. Раньше не было, теперь есть. Маленький шаг. Но он был сделан.

Стук в дверь.

— Хочу поговорить. Отказ не принимается.

Ася вошла, села на табурет у стены. Ноги подобрала, обхватила колени руками. Волосы распущены, лицо спокойное, но в глазах что-то, чего я раньше не видел.

Помолчала. Потом:

— Почему ты взял Сему, хотя я была против?

Тон означал и упрёк, и любопытство одновременно. Вопрос, который она держала в себе месяцами. Скамейка, видимо, стала последней каплей. Не той каплей, которая переполняет чашу, а той, которая заставляет наконец посмотреть, чем чаша наполнена.

Я положил камертон на стол.

— Потому что увидел, что он неплохой человек. Честный, работящий, терпеливый. Я понимал, что ты злишься. Но я также видел, что даже если бы у вас не сложилось, он не стал бы докучать. Не стал бы настаивать, не стал бы давить. И я понимал, что в итоге, если бы в тебе так ничего бы не екнуло, он бы в итоге перерос это, потому что его чувства — это не одержимость, а нереализованная первая влюбленность, которая, наложившись на его характер, дала такой вот не самый стандартный эффект. Пока тебя не было рядом, он не мог забыть эту влюбленность, постоянно о ней думая и идеализируя. Но мозги у него работают совершенно нормально, и со временем, если бы ему не было, за что зацепиться, он бы переключился на кого-нибудь другого. И просто продолжил бы работать рядом с нами и всё. А переубедить такого человека в тот момент я не смог бы, даже если бы захотел, и, попытавшись прогнать его, я бы сделал только хуже.

Ася молчала. Пальцы на коленях чуть сжались.

— А ты что теперь думаешь? — спросил я.

Ася посмотрела в окно. За окном темнело, фонари на набережной зажигались один за другим.

— Не знаю. — Помолчала. — Я всегда считала его хорошим. Даже тогда, в трактире. Злилась не на него. Злилась на себя: уехала, ничего ему не объяснив. Просто сбежала. Ненавидеть его не за что. Он ничего плохого не сделал, ни тогда, ни сейчас. — Пауза. — То, как он себя ведёт. Терпеливо, тактично. Мастерит скамейку с розой, потому что запомнил то, что я рассказывала между делом. Порезался, забинтовал пальцы и продолжил. Это… цепляет. Не могу сделать вид, что не цепляет.

— И?

— И я чувствую что-то. Что-то, что пока не могу определить. Не знаю, как это назвать. Не уверена, что хочу называть.

Я молчал. Не потому что нечего было сказать. Потому что иногда молчание было правильнее любых слов.

Ася не нуждалась в советах. Она нуждалась в том, чтобы произнести вслух то, что крутилось в голове, и чтобы кто-то это услышал. За пятьдесят пять лет с Катей я научился одному: когда человек рассказывает тебе о том, что чувствует, самое ценное, что можно сделать, это не мешать.

Ася встала. Расправила юбку. Посмотрела на меня.

— Спасибо, что выслушал.

Вышла. Дверь закрылась тихо.

Я подождал, когда щелкнет дверь ее комнаты и только тогда позволил себе хмыкнуть. М-да. Детишки.

Ася сбежала из ковена в шестнадцать, причем, насколько я понимал, в том ковене были одни женщины. После побега она была занята исключительно поисками Лавки, и, судя по истории с трактиром семиных родителей, она активно скрывалась и параноила.

В итоге если у нее и были какие-то влюбленности или отношения с мальчиками хоть в каком-то виде, то только до шестнадцати, и то я сильно в этом сомневался. Колдуньи ковена явно были не из тех, кто одобряет подобные вещи.

Про Сему и говорить не нужно было, там все было понятно. По сути для обоих это были первые подобные чувства. И тут в каком-то смысле Сема выглядел и действовал куда взрослее Аси, но все равно это казалось настолько умилительно, что я каждый раз едва сдерживал улыбку.

Понятно, что в каком-то смысле моя такая реакция выглядела циничной. Ведь я сам до Кати лишь пару раз целовался с девочками в школе, и то это было настолько давно, что я сам иногда сомневался, правда ли это происходило, или я просто это в какой-то момент придумал и сам в это поверил.