Чтение онлайн

— А Дуню вы любите?

Он даже удивился вопросу.

— Конечно. Умна, красива, хозяйственна. И меня любит. Нам хорошо вместе.

— И при этом вы готовы её упустить из-за часов, потому что ваша семья так решила. Жить-то вы будете с ней, Егор, а не ваша семья. С её умом и красотой.

Он открыл рот, закрыл. Нахмурился. Зашёл с другой стороны:

— Так традицию не я придумал.

Из гостиной плеснуло смехом, кто-то из девушек вскрикнул весело, что-то уронили. Егор оглянулся на дверь, потом снова на меня. Я тем временем свёл два контура и проверил ход.

— Допустим, часов бы не было вовсе, — сказал я. — Лукьян и сам говорит, с деньгами туго. Не нашлось бы приданого, и что? Вы при всей вашей любви даже не стали бы свадьбу затевать?

Он снова открыл рот, чтобы что-то сказать, замер. На этот раз надолго.

[Кажется, до него начинает доходить.]

— Так часы же есть, — наконец выдал он уже совсем неуверенно.

— А когда вы делали предложение, вы про них знали?

Он запнулся.

— Нет. Не знал.

— Тогда зачем делали? Если не были уверены, что ваша семья её примет без приданого, на что вы рассчитывали, делая предложение?

— Я сделал предложение, потому что полюбил, — сказал он, и в голосе впервые мелькнуло что-то живое, без гонора.

— Вот и я о том. Вы сами не видите тут некоторого противоречия?

Егор не ответил. Постоял, глядя мимо меня, на часы, на их сердцевину под снятой крышкой. Потом бросил коротко:

— Работайте.

И вышел.

[Глупый ещё, милый. Но, кажется, не насквозь.]

— Хочется верить.

Дочинил я часы быстро. Когда замкнул контуры, система вновь ожила как ни в чем не бывало. Все перепроверил, закрыл корпус, собрал инструмент в ящик.

В гостиной меня ждал Лукьян. Девушки куда-то подевались, цветы со стола перекочевали в корзину, напёрсток так и лежал, забытый.

— Готово, — сказал я. — Работают. И магия, и ход.

Он обрадовался, поблагодарил, а потом замялся, понизил голос:

— А скажите… вы Егору что-то говорили? Он какой-то сам не свой вышел. К Дуне даже не зашёл, буркнул, что дела, и уехал.

— Да ничего особенного. — Я застегнул ящик. — Больше он спрашивал. Интересовался, сколько вы мне заплатите.

— Точно! — спохватился Лукьян. — Сколько с меня?

— Три тысячи.

Часы стоили не меньше сотни тысяч, но часть этих денег я взял за «вызов». Он расплатился сразу, без торга, и проводил меня до двери, ещё раз поблагодарив.

Вернулся Лукьян через два дня. С интересными новостями.

За окном было серо, по стеклу сползали капли, а набережная блестела после ночного дождя. Торговли все ещё не было, к тому же рано. На улице было пусто, только дворник внизу скрёб мостовую, и скрёб уже долго, всё на одном месте.

Сёма был наверху, на кухне, оттуда тянуло хлебом и чем-то жареным. Ася перебирала вчерашние накладные, складывала по стопкам. А я сидел за прилавком над тремя листами, которые не давались мне уже несколько месяцев.

Записная книжка Виктора. Большую её часть я уже разобрал: записи о делах, чьи-то имена, даты и так далее. А эти три листа в конце выбивались.

Ряды значков вперемешку с буквами без какого-либо понятного мне смысла и последовательности, плотные столбцы без единого места, за которое можно было бы зацепиться при расшифровке.

Я подступался к этим листам по-всякому: переписывал столбцы, искал повторы, прикладывал к ним всё, что знал о шифрах, и всякий раз упирался в глухую стену.

Бросил бы давно, да Виктор не оставлял мне такой роскоши. За последние недели он перекрыл мне поставки через Боброва, отнял у Тимофея мастерскую Штерна, подвёл под меня Крюкова с поддельным ожогом и заметкой в газете.

Я мог бы использовать часть компромата из этой книжки, но каждая такая попытка, как с Ростовцевым, могла привести к обратному эффекту, а мне не хотелось слишком рисковать. Нужно было что-то убойное, настоящая бомба, которую я сброшу на лагерь Виктора. И я был почти уверен, что это нечто скрывалось как раз в последних трех листах, не просто ведь так они были зашифрованы настолько сложным кодом. Виктор не стал бы прятать под такой шифр пустяк.

[Опять ты за своё, милый. Отдохнул бы хоть до завтрака.]

Даже Лавка в меня уже особо не верила.

— Скоро брошу, — сказал я тихо, чтобы Ася не слышала. Лавка не поверила, я и сам не поверил. Повернул лист к свету ещё раз, как будто от этого что-то менялось. Не менялось.

Колокольчик звякнул. Дверь впустила сырость и одного знакомого человека: немолодого, за шестьдесят, в добротном, но потёртом на локтях пальто. Лукьян. Я встал, отложил книжку.

— Доброе утро, Лукьян. С чем пожаловали?

— Доброе, Пётр Алексеевич. — Он снял шляпу, помялся. — Я поблагодарить пришёл. Вы ведь мне, как оказалось, не одни часы починили.

— А что ещё?

— А вы не знаете? — Он даже удивился. — Жених-то Дунин, Егор, ушёл тогда от нас сам не свой, ни слова не сказавши. Я уж решил, всё, расстроилось дело. А вчера приходит снова и говорит: всё обдумал, не нужны мне ваши часы, и приданое ваше не нужно. Женюсь, говорит, на Дуне, а не на её приданом, и традицию нашу семейную в нашем случае сам отменю, с роднёй объяснюсь. А часы, говорит, продайте, коли нужда, себе на поправку. — Лукьян развёл руками. — Я как услышал, так и сел. С чего бы вдруг? А после смекнул: это вы ему тогда у часов что-то сказали. Больше некому было.

— Ну, — хмыкнул я. — Поговорили немного.

— Немного. — Он усмехнулся, но без обиды. — А Дуня моя теперь по-людски замужем будет. И вы говорите, немного.

Свадьба, выходит, не расстроилась, и что-то у Егора в голове встало на место. Приятно было, чего там.

— Так вот. — Лукьян выпрямился, и в этом движении мелькнул человек, привыкший держаться прямо за конторкой. — За часы я вам заплатил, а за это нет. И так не оставлю, не приучен. Скажите прямо, чем отдать. Долга на себе носить не умею: пока не отдам, не сидится.

Денег мне от него не нужно было, тем более тех, что он считает по копейке. Я хотел отговориться, но зацепило другое.

— Деньгами не надо. А что у вас за нужда? Может, и без денег сочтёмся. Знакомых по городу у меня поднабралось, мало ли.

Он помолчал, потом рассказал. Служил по конторской части много лет, в банке. В банке Морозовых. Я аж дернулся. Может спустя столько месяцев это, наконец-то, была возможность?

— Восемнадцать лет, по сверкам да по сводкам, — продолжал Лукьян. — Пока пару лет назад не выставили.