Чтение онлайн

— За что выставили?

Лицо у него затвердело.

— В том и беда, что вроде ни за что. Заметил я раз в книгах нестыковку. Может, и не злодейство, может, кто из старших просто обсчитался, с кем не бывает. Я по совести доложил, как положено. А вышло, будто лезу не в своё. Через месяц меня и попросили. Тихо да гладко, не подкопаешься, — вздохнул он.

Банк Морозовых. Человек, который восемнадцать лет читал их сводки и однажды уже разглядел в них кривое.

— Тогда, может, и сочтёмся. — Я достал и показал записную книжку, развернул их к нему, подвинул под лампу. — Взгляните на одну запись.

Лукьян придвинул стул, сел, склонился над листами. Поправил очки. Повёл пальцем по первой строке, по второй. Замер. Поднёс лист ближе к лампе.

— Откуда это у вас? — спросил он, не отрываясь от бумаги.

— Досталось. История долгая.

Он не стал допытываться, только хмыкнул и опять повёл пальцем.

— Это наше. Сто процентов. Так у нас в банке писали внутренние сводки, чтобы посторонний с ходу не прочёл, а свой читал как открытое. Значки вместо разрядов, буквы вместо счетов. — Он постучал ногтем по столбцу. — Принцип я помню прекрасно. Не один год по нему сверял все до рези в глазах.

После чего, помолчав немного, начал раскручивать данные. Медленно, вполголоса. Под его пальцем мёртвые значки оживали один за другим: вот это, говорил он, код отделения, вот тип проводки, вот сумма с датой сверки.

То, что для меня было сплошной рябью, для него складывалось в привычный вид, в разлинованную страницу. Я смотрел, как он работает, и поймал себя на старой памяти. В первой жизни был у меня знакомый бухгалтер, Семён Палыч, сухонький, въедливый, ходил в нарукавниках даже по воскресеньям.

Он так же вёл пальцем по ведомости, так же бормотал под нос и так же видел в столбцах цифр живых людей и их дела, которых не видел больше никто. Помер задолго до Кати, я и забыл о нём начисто на полвека. А тут, глядя на чужого человека над чужими листами, вспомнил.

— Давайте мне передиктовывайте без кода, чтобы потом мы все сверили, — сказал я, спохватившись.

— Да, давайте, — кивнул он и начал заново.

Часа полтора мы сидели над книжкой, пока в конце концов не получили три новых листа с уже куда более осмысленными последовательностями цифр и значков. Правда, хотя я умел подавать налоговые декларации и знал, как свести кредит с дебетом, эти банковские схемы для меня все еще были дремучим лесом.

Но, благо, у меня все еще был под рукой живой декодировщик.

Лукьян, переведя взгляд на расшифрованные данные, начал читать столбец за столбцом уже куда быстрее, и чем дальше, тем больше хмурился. Снял очки, протёр платком, надел обратно. Перечитал то, что уже разобрал.

— Что-то тут не вяжется, — сказал он наконец.

— Что именно?

— А вот этого, по правде, не скажу. — Он развёл руками. — Данных мало, три листа всего. И доступа у меня давно нет, чтоб поднять остальное да свериться. Но глаз намётанный, восемнадцать лет всё же, и глаз мне говорит: не так оно, как должно быть. Где-то здесь криво.

Он повёл пальцем по одной строке, потом по другой, ниже, потом вернулся наверх. Постучал ногтем по коду, который попадался чаще прочих.

— Как минимум вот за это цепляюсь. Двенадцатое отделение. — Он поднял на меня глаза. — Двенадцатое закрыли. Давно, ещё при мне. А когда отделение закрывают, что бывает? Счета переводят в другие, остатки выгребают, книги сдают в архив, и всё. Отделение мёртвое. Ноль оборотов. Ни копейки больше через него не пройдёт, по уставу не может.

— А тут?

— А тут, глядите. — Он провёл пальцем по столбцу сверху вниз. — Проводка. И другая. И ниже ещё. Через мёртвое отделение деньги ходят, будто оно живёхонько. Так не бывает.

— Можно понять, куда идут деньги?

— Туда уже не дотянусь, листов мало. — Он откинулся на стуле. — Вижу, что ходят, и что суммы немалые, а откуда вся ниточка тянется и куда уходит, по трём страницам не размотать. — Он помолчал, побарабанил пальцами по столу. — Скажу как есть, по совести: мутно тут. Очень мутно. Через закрытое отделение деньги гоняют в одном только случае, когда не хотят, чтоб их видели.

Мы замолчали. Я еще раз сам пробежался глазами по тексту, и понял, примерно осознав схему, которую Лукьян объяснял, что последние несколько цифр на самом последнем листе ни с чем не стыковались.

— А это что?

— А это… просто число, похоже. — Он пожал плечами. — К чему оно тут, не знаю. Может, срок какой, может, день, на который что-то назначено. Кстати, это уже на следующей неделе, если это дата.

Я кивнул, сложил услышанное. Выходило скупо, но всё же это явно было очень важно: у Виктора в банке были какие-то тёмные дела, и шли они через мёртвое двенадцатое отделение, мимо всякого учёта. Воровство это, перекачка денег или что иное, по трём листам было не разобрать. Но конец нитки нашёлся, и теперь клубок можно было попытаться размотать.

Лукьян поднялся, расправил спину, потёр поясницу. Вид у него был довольный: расплатился сполна, теперь никому ничего не должен.

— Ну вот. Помог чем смог. Стало быть, мы в расчёте.

— В расчёте. Спасибо, Лукьян. Выручили.

— Это вам спасибо. — Он надел шляпу, взял зонт. У двери задержался, обернулся. — Только вы поосторожнее с этими листами. Не знаю, чьи они и откуда, и знать не хочу. Но если за ними Морозовы, то Морозовы шутить не любят.

Дверь за ним закрылась, колокольчик дзинькнул и стих.

Ася подошла, посмотрела на листы через моё плечо.

— Разобрал?
– спросила она.

— Разобрал, что Виктор гоняет деньги через банк так, как не должен. Через отделение, которого вроде как и нет.

— И что теперь?

— Теперь поеду смотреть это отделение.

[Поедешь, милый, возьми Сему. Незачем тебе одному по чужим закрытым местам ходить.]

— Хорошая мысль.

Двенадцатое отделение стояло на тихой улице в стороне от центра, зажатое между мастерской с глухими ставнями и доходным домом. Здание было невысокое, в один этаж, с вывеской, которую давно сняли: на штукатурке остался светлый прямоугольник чище окружающей стены и ряд дырок от гвоздей.

Окна заколочены досками, над крыльцом, в углу карниза, какая-то птица свила гнездо и бросила, и оно торчало размокшим серым комом, лишнее на казённом фасаде.

Извозчик высадил нас на углу и укатил. Дождь перестал, но небо висело низко, и с крыш ещё капало. Людей на улице почти не было: прошла женщина с корзиной, проехала подвода, и снова пусто.

— Постой у входа, — сказал я Семе. — Погляди по сторонам. Я обойду.

Сема кивнул, встал у заколоченной двери, сунул руки в карманы. В своей огромной фигуре, на голову выше всякого прохожего, он смотрелся на пустой улице так, что подходить к этому зданию никому бы не захотелось. На том и стоял, спокойно, не шевелясь.