Чтение онлайн

Мать этой троицы, Мария, жила на Кленовой, в жёлтом доме на втором этаже. Скандал я услышал ещё на лестнице. За дверью кричали двое, женский голос и мужской, наперебой, зло, не слушая друг друга.

— … по барам шляешься ночи напролёт, а мне перед людьми отчитываться! — это она.

— Тебя со Марлаговым под руку видели! Соседи видели! — это был муж, Павел.

— А хоть бы и видели! Тебе-то что за печаль, ты дома и не ночуешь!

Я постучал, потом, не дождавшись, толкнул незапертую дверь и вошёл. Они стояли друг против друга в тесной прихожей, оба красные, и уставились на меня разом, осёкшись.

Я назвался, сказал, что пришёл по делу, от Натальи, и что дело срочное. Скандал на чужом человеке сбился и они раздумали продолжать, так что Павла я попросил пока выйти на кухню, остыть, и он, побурчав, что в собственном доме его же и выпроваживают, ушёл.

Мария осталась, ещё тяжело дыша, комкая в руках передник.

— Чего вам Наталья наговорила, — буркнула она, не глядя. — У нас всё хорошо.

— У вас всё плохо, Мария. И не только у вас, а у всех ваших детей разом, — сказал я ровно. — И причина у этого, думаю, общая. Скажите, муж ваш бывший, Иван Николаевич, дарил вам недавно что-нибудь? Украшение какое-нибудь?

Она нахмурилась, припоминая, потом фыркнула.

— Дарил. Заколку. — Она сходила в комнату и вынесла её, положила мне в ладонь, чуть ли не с облегчением, будто рада была сбыть с рук. — Расщедрился старый чёрт под старость лет.

Заколка легла мне в руку, и я даже без рисунка маны узнал этот стиль. Серебряный Век. Это был артефакт прошлой эпохи. И в нем, под старым серебром, сидела недобрая магия.

Вот оно, одно на всех. Кто бы ни купил эту вещь и с каким умыслом, она тянула из каждого в этой семье самое для него дорогое. Из Натальи — веру в себя и свои силы, из Игоря — любовь, из Алексея — рабочий азарт и хватку, из Марии — семейность, если можно было так сказать.

Объяснять Марии я ничего не стал. Просто тихо и без вспышек, погасил то, что жило в серебре. Магия в заколке осела, дрогнула и стихла. Здесь не было ничего сложного, это как нажать кнопку «выключить».

И я знал, что в этот самый миг наговор спал разом со всех: с Натальи, с Игоря, с Алексея, с самой Марии, со всех, кого серебро держало.

— А что вы теперь думаете о Павле? — спросил я для проверки.

— Что козёл и бабник, — ответила Мария не задумываясь ни на миг. — Как думала, так и думаю.

Я кивнул про себя, вздохнув. Наговор-то я снял, а дрова, что они наломали за эти две недели, остались лежать, как лежали. Серебро отравило, подтолкнуло, а ругались и расходились они уже сами, по-живому, всерьёз, и одним гашением заколки этого было не склеить.

— Вот что, Мария, — сказал я. — Приходите-ка завтра ко мне в Лавку вместе с мужем к семи. И детей ваших я позову, и Ивана Николаевича. Всей семьёй соберётесь. За ночь остынете, а там и поговорим начистоту.

Она поглядела на меня с сомнением, поджала губы, но кивнула. Заколку я забрал с собой, теперь безопасную, и опустил в карман, подальше от греха.

Отец, Иван Николаевич, жил теперь не в ночлежке, как прежде, а на квартире, которую снял ему Алексей: видно, и впрямь семья тянулась друг к другу всё это время, пока серебро их не растащило по углам.

Наговор на нем уже не работал, да только серебро серебром, а на нем эффект тоже сказал за две недели.

Дверь стояла незапертая. В квартире было сумрачно, накурено, душно; на полу и на столе пустые бутылки, окурки в блюдце, нетронутая, заветренная еда.

Сам Иван Николаевич сидел на полу у кровати, привалившись к ней спиной, осоловелый, мутный, с обвисшим лицом. Меня он узнал не сразу, а узнав, попытался подняться и не сумел, только сполз ниже.

— А-а, мастер. — Язык у него заплетался, ворочался тяжело. — Это вы… Водки нет, не обессудьте, всю того… — Он повёл рукой по сторонам, обводя своё богатство.

Мы с Асей подняли его, подхватив с двух сторон, довели до кухни. Я сунул его голову под холодную воду из-под крана, подержал, не слушая мычания и слабого сопротивления, потом ещё раз и ещё. Ася тем временем сварила крепкого чаю.

Чашку за чашкой мы вливали в него, заставляя жевать хоть какую-то еду. Ася подкладывала ему хлеб, и он жевал покорно, как ребёнок.

Понемногу муть в глазах его осела, взгляд сделался осмысленнее, и он, обмякший, мокрый и пристыжённый, наконец сел относительно ровно на табурете, держа чашку обеими руками, чтоб не расплескать.

Руки у него подрагивали, и чай всё равно выплескивался через край на колени, а он того будто не замечал.

— Зачем вы это, — пробормотал он, не поднимая глаз. — Бросили бы меня. Кому я нужен. Сам не пойму, зачем по утрам встаю.

У него, похоже, артефакт Серебряного Века отнял чувство собственного достоинства или что-то в этом духе.

— Завтра вечером в семь, Иван Николаевич, приходите ко мне в Лавку, — сказал я, когда он совсем пришёл в себя. — Будет вся ваша семья. И дети, и Мария. И вы будете, трезвый.

Он долго молчал, глядя в чашку, в которой ещё качался чай.

— Стыдно мне, — выговорил он наконец, и в надтреснутом голосе на миг проглянуло что-то от прежней, давно пропитой породы. — Перед детьми стыдно таким являться. Я ж им и так… всю жизнь.

— Вот трезвым и явитесь, — сказал я. — До завтра время есть. Отоспитесь.

Он кивнул, медленно, тяжело, и пообещал прийти. Уходя, я собрал по квартире всё, что нашёл недопитого, и забрал с собой, чтоб не было ночью соблазна. Невелика была помощь, да другой на эту ночь у меня для него не нашлось.

Оставалось замкнуть круг. С матерью и отцом я договорился, но оставались дети. Игоря, Алексея и Наталью нужно было еще раз объехать и назначить время встречи.

У всех троих наговор уже спал, я это видел: Игорь был хоть и хмурый, помятый, но трезвее прежнего и смотрел осмысленнее, в глазах у Алексея появилась хоть какая-то жизнь, а Наталья под конец мне даже улыбнулась. Но этого было мало.

Каждому я сказал одно: завтра, в Лавке, в семь, всей семьёй. Игорь хмыкнул, но обещал быть. Алексей долго смотрел в потолок, потом спросил, можно ли с Дужей. Можно, сказал я. Наталья тоже обещала быть.

Похоже, для этой семьи мне предстояло до самого конца быть частным психологом.

Назавтра они пришли все шестеро. Я ждал этого и с закрытия приготовился: освободил середину зала и натаскал с кухни стульев, расставив их широким полукругом, чтоб они видели друг друга, а не одного меня: разговор предстоял не мой с ними, а их между собой, я тут был сбоку припёка.