Чтение онлайн

Алексей глянул на отца, на Павла, и что-то в его тяжёлом лице дрогнуло и не сразу разгладилось.

Дошло до Марии.

— У вас, Мария, заколка вытравила тепло к новому браку, к жизни с Павлом, — сказал я.

Но закончить мысль я не успел. Заговорил Иван Николаевич. Он смотрел в пол, и слова шли тяжело, через силу.

— Это я. — Он сглотнул. — Я её купил, заколку эту. Не думал, что так обернётся, видит бог, не думал. Мы так рассорились в один день, я захотел насолить. Отплатить. И за ссору, и за прошлое. А на толкучке мне подвернулся один, торговец, расхваливал эту вещицу: возьми, говорит, она справедливость восстановит, всё по местам расставит. Я и взял. Он просил немного. И тебе подарил. Сам не понимая толком, что беру и что делаю.

Признание повисло в зале. Мария смотрела на бывшего мужа молча, и в этом молчании копилось всё всякое, готовое прорваться.

Я не дал этому вырваться. Зацепился за другое.

— А каков он был с виду, тот торговец? — спросил я ровно, будто из праздного любопытства.

Иван Николаевич наморщил лоб, припоминая.

— Высокий. Полноватый. Седой, волосы назад зачёсаны, гладко. Нос с горбинкой. И глаза… глаза такие, что потом не забудешь, как ни старайся.

Я слушал молча. Описание было мне знакомо, и знакомо нехорошо. Но виду я не подал, лицом не дрогнул. Вернулся к взаимной поддержке.

Нашлись теплые слова и и для Марии, и для Павла, и для самого Ивана Николаевича. Круг замкнулся.

— Вот и всё, что я могу, — сказал я, разводя руками. — Дальше я вам не нужен. Нужны вы сами, друг другу. Держитесь вместе и постарайтесь, чтоб та самая связь, через которую вас ударил артефакт, вас же и вытянула. Связь у вас крепкая, раз через неё так больно бьёт.

Мария первой пришла в себя настолько, чтоб вспомнить о деле, и полезла было за кошельком.

— Сколько мы вам должны, Пётр Алексеевич? За вчерашнее, за сегодняшнее, за все хлопоты, — спросила она.

— И думать забудьте, — сказал я. — Ничего вы мне не должны. Это я перед вами в долгу.

Мария подняла брови, не поняв.

— У меня, видите ли, благодаря вашим детям теперь в лавке сад, — сказал я. — Хороший сад. Они ко мне приходили, чтобы в саду посидеть пару раз летом, а потом перестали. Но сад-то за мной остался. А за то, чтобы его открыть, ваши дети отказались от трех очень дорогих артефактов. Так что считайте, за мной должок: сад без вас простаивал. Тысяч на девятьсот, почитай, недогостили. — Я позволил себе усмехнуться. — Так что уберите кошелёк, Мария. Долг за сад зачтём, и квиты.

Игорь, коротко хмыкнул, в первый раз за весь вечер.

— А что, — сказала вдруг Наталья, оглядев своих, — вы не против, если мы в этом саду немного побудем? Все. Вместе. Прямо сейчас.

Против никто не оказался. Я кликнул Асю и Сёму, и мы всем гуртом, шумно и неловко, перебрались из зала в сад.

Погода в саду была неизменной вне зависимости от сезона: мягкое, приятное тепло поздней весны и раннего лета, мягкий свет неба без солнца.

Гости, особенно старшее поколение, в саду ни разу не бывавшие, выйдя в него через обычную дверь, примолкли и заозирались: такого они явно не ждали. Сема, как, по большому счету, главный хозяин сада, с учетом того, что возился тут девяносто процентов времени именно он, показал Белозеровым все свои посадки, предложил скушать огурчиков прямо с грядки, прямо при гостях нарвал мяты для чая. А потом, спохватившись, убежал на улицу в кафе по соседству за чашками, потому что на девятерых посуды у нас не было.

Рассаживались кто как сумел. Мария с Натальей сели в беседке, рядышком. Иван Николаевич устроился поодаль, на скамье Семы, грел руки о чашку и к семье особо не лез, но и не ушёл. Игорь остался стоять, опершись о заборчик беседки, а Алексей, как и в тот самый первый раз, опустился прямо на траву, и Дужа тут же улеглась рядом и положила морду ему на живот, и он, не глядя, опустил на неё тяжёлую ладонь.

Ася разливала чай, переходя от одного к другому. Сёма пристроил на стол блюдо с пряниками и встал в сторонке, на всякий случай приглядывая, как бы кто кому не сказал лишнего, но лишнего никто говорить не собирался. Разнося пряники, он задержался у Алексея и потрепал Дужу за ухом, и пёс лениво стукнул хвостом по траве, признав ласку.

Говорили мало и негромко. Перекидывались короткими, осторожными словами, заново, с опаской, друг к другу примеряясь после всего, что было.

Игорь спросил Алексея, как пёс; Алексей буркнул, что ничего. Мария, не глядя, подлила Наталье чаю, и Наталья тихо сказала спасибо. Иван Николаевич раз кашлянул, будто собираясь что-то сказать, но не сказал, только поднял на детей глаза и опять опустил.

Павел, посидев особняком на противоположной от дам стороне стола, в конце концов придвинулся к Марии поближе и завел тихий разговор с Натальей, кажется, об обстоятельствах появления этого сада. Мария ничего не сказала, но и не отодвинулась. Потом Наталья тихо спросила у матери что-то про дом, и Мария, помедлив, ответила, и они заговорили о пустяках, о домашнем да о соседском.

Мелочи. Но из таких мелочей все и складывается, если складывается вообще.

Я сидел чуть поодаль, на траве, прислонившись спиной к живой изгороди, и в разговор не лез. Своё я сделал. Дальше им предстояло долго и трудно вытягивать друг друга из той ямы, что они сами себе нарыли за годы, и я по чести не знал, выйдет ли у них.

Но они сидели в моём саду, все шестеро, пили чай и говорили, пусть через силу и вполголоса, и Дужа дремала у Алексея на животе, пока Ася, усевшись рядом, неторопливо гладила ее по боку. На сегодня этого было довольно.

А дальше… посмотрим.

Я стоял за прилавком, подсчитывая выручку, когда звякнул колокольчик и вошёл человек. Лет тридцати с небольшим, в форменном сюртуке конторского служащего, с чернильным пятнышком на манжете и портфелем под мышкой.

Прежде чем заговорить, он оглянулся на дверь, будто проверяя, не идёт ли кто следом. К груди он прижимал простую деревянную коробку, и, судя по тому, как он её держал, тяжёлую.

— Пётр Алексеевич? — спросил он.

— Да, это я. Чем могу служить?

Он назвался: Александр, служит в нотариальной конторе. Поставил коробку на прилавок, осторожно, обеими руками. Руки у него заметно подрагивали.

На верхней грани коробки сидел латунный циферблат с наборными колёсиками. И одно деление щёлкало: раз в секунду цифры на счётчике менялись, отматывая вниз. Я пригляделся. Число было семизначное, и оно убывало.

[Хитрая вещь, милый. Стазис-короб. Пока закрыт, его ничем не вскрыть и не сломать практически никак, разве что из пушки по нему стрельнуть. Пока отсчет не закончится, содержимое под максимально надежной защитой. Но он явно не сломан.]

Александр, сбиваясь и поглядывая то на меня, то на свой ларец, выложил, в чём дело. Его контора ведёт дела одного крупного клиента, человека мнительного, помешанного на сохранности своих бумаг.

Перед тем как подписать важный договор, клиент потребовал спрятать документ так, чтобы до самого часа подписания к нему никто не подобрался. Контора раздобыла для этого дорогую вещь, вот этот самый стазис-ларец: кладёшь внутрь бумагу, выставляешь на колёсиках, сколько секунд осталось до нужного срока, запираешь, и до конца отсчёта крышку не открыть ничем. Начальник доверил ему, Александру, вложить документ и выставить время.