Ибо однажды придёт к тебе шуршик…
Шрифт:
– Убирайся, чудовище! – отмахивалась она от Маленького Бло вялой ладошкой. – Даже если Владислав поступил, как подлец, я всё равно люблю этого негодяя! И делать ему гадости не намерена!
«М-да, – сокрушённо размышлял шуршик, осознавая всю тупиковость ситуации, – разговаривать с королевой сейчас бессмысленно. Придётся обождать…»
Он поднял коготок, останавливая поток негатива в свой адрес, и произнёс крайне деликатно:
– Хорошо! Но это не последняя наша встреча, Марго, вот увидишь…
И зверь, нарочито не спеша покинув карету, тут же исчез, причём исчез категорически не вовремя, ибо их величеству до зарезу захотелось отсыпать вслед интригану ещё пару тройку обидных замечаний, приправив их для солидности веером крепких выражений. Однако высунувшись в окно, она к великому своему разочарованию поняла: мохнатыша и след простыл!
– Ишь, ты! – королевишна в сердцах взмахнула ручкой. – Пророчествами он пугать вздумал! И кого?! Меня – дочь колдуньи! Да плевала я на твои пророчества с высокой колокольни! Вот тьфу на них! Вот прям… Тьфу, и растереть! Так я тебе и поверила, мерзкая чёрная белка! Прям бегу, спотыкаюсь и верю!
Тут королева замолчала и угрюмо насупилась. Чувство нешуточного беспокойства достучалось до расхристанного сознания: кто же теперь будет править лошадьми? Открыв дверцу, ведьмочка вконец раскисла: на козлах никого не было! Шуршика же она прогнала лично! Ну, не дура ли?!
– Ёлки-метёлки! – простонала бедняжка. – Ну, что за день за такой! Что ж мне не везёт-то так?!
Она вновь дала волю чувствам, но, поревев с минуту, пришла к заключению: слезами горю не поможешь! Потому, собрав остатки воли в кулак, несчастная решительно вышла под дождь и неуклюже вскарабкалась на козлы.
– Господи, как же это делается? – задумчиво почесав подбородок, пробормотала королева Померании, беря поводья в руки и глядя на лошадиные крупы с нескрываемым скепсисом.
Дождь поливал вовсю, превращая причёску наездницы в нечто невообразимое. Марго попробовала присвистнуть, как делал обычно кучер, и только руками развела:
– Это фиаско, сестра!
Тогда неумело, но, как водится, со всей дури, она щёлкнула хлыстом, отчего вороная четвёрка пронзительно заржала, сорвалась с места и стремительно понеслась по лесной дороге к родным пенатам. Королевишна даже взвизгнула от неожиданности, но только крепче вцепилась в поводья, дабы не улететь в канаву, и вскорости лицо её обрело счастливое выражение залихватского наездника. Хмель в голове, ливень и бешеная скачка на некоторое время затмили боль и горечь потери, но – увы! – только на некоторое время…
Удобно устроившись на суку мокрого дуба, Маленький Бло проводил карету задумчивым взглядом и глубоко вздохнул. Запах чего-то очень знакомого иголочкой кольнул мозг, и зверь принюхался.
Потоки дождя убаюкивали Чернушку. Она даже подумывала вздремнуть, пока не распогодится, дабы опосля продолжить тернистый путь, но тут лист лопуха приподнялся, и перед нею нарисовалась такая знакомая, и такая неприятная морда шуршика, с которым давеча ей пришлось столкнуться в библиотеке нос к носу, отчего бедолага едва не снесла яичко, ибо перепугалась не на шутку. Теперь же история повторялась!
– А что это мы тут делаем? – поинтересовалась ушастая моська.
Если б несушка умела изъясняться, то высказала бы зверюге всё, чем пылала её отважная душа, однако чувство, что тогда она может не совладать с собой и всё-таки разродиться внезапным яичком, заставила прикрыть клюв на замок и беспокойно оглянуться. Бежать не имело смысла – она была б настигнута в два счёта! Оставалось надеяться на снисходительность соплеменника хозяина, да, пожалуй, на собственную харизму. Она ведь курочка обаятельная!
Шуршик между тем выпрямился и призадумался. Он был убеждённым сторонником теории: всё, что происходит в этой жизни – не случайно! И то, что птичка сейчас не в замке Большого Бло – тоже неспроста!
– Ну-ка, признавайся, в какую авантюру ввязался твой обожаемый книгочей? – нахмурился он, угрожающе наклонив морду к аппетитно пахнущей тушке.
– Ко-ок… – ответила Чернушка, всё-таки снесла яичко и, смутившись, втянула голову в перья.
– Вовремя! – довольно рявкнул Бло, подхватил трофей и тут же употребил его в пищу.
Проведя без еды целый день, черно-бурого вполне можно было понять. Но Чернушка не оценила очевидного изуверства. Недовольно покосившись на обжору, она приняла окончательное решение: профсоюзу работниц яйценосного производства быть!
глава седьмая
Вечерело. Ливень помог затушить горящий сарай, но хозяев это всё равно не обрадовало. Обгоревший остов – слабое утешение для того, кто во что-то однажды вложил душу. Не стану утверждать, что это именно наш случай, но хозяйка в отчаянии всплёскивала руками, негодовала и посыпала проклятиями головы тех, кто мог быть причастен к пожарищу. Соседи, сбежавшиеся на крики, всячески сочувствовали горю… но как-то издалека и не до конца искренне. Когда же прозвучала фраза: «Что смотрите?! Радуетесь?! Ничего! Бог не Тимошка, видит немножко!» – сельчане и вовсе разошлись, посмеиваясь и перешёптываясь. Рискну предположить, что погорельцев и прежде не жаловали, а стало быть, сам того не ведая, Тук вполне мог быть ниспослан проведением в назидание. За что семейство угодило в немилость, распространяться не стану, ибо наша история не об этом… Между тем девчушка с косичками, то и дело, твердила про «бевочку», однако никто не воспринимал слова ребёнка всерьёз. Ибо как может какая-то белочка спалить сарай?! Немыслимо! Наконец отчаявшаяся домохозяйка вспомнила о жарком и хотела было расстроиться, что и оно превратилось в угольки, но, когда, заглянув в печь, не нашла там аппетитную стряпню, окончательно впала в замешательство: куда она-то могла запропаститься?!
– Что вообще происходит в этом доме?! – в негодовании воскликнула она. – У нас что, шишок завёлся?!
Маня в очередной раз напомнила про «бевочку», но и тут от неё упрямо отмахнулись. Мифический шишок куда убедительнее, нежели какой-то грызун!
Тук тем временем вернулся к месту, где они расстались с Пэком, и приятеля не обнаружил. Прикопав горшочек со снедью в дебрях ковыля, он отправился по следу товарища и нашёл бузотёра висящим в конюшне одного из дворов. Его задняя лапа, застрявшая в капкане для охоты на шуршиков, отказывалась высвобождаться, и бедолаге ничего не оставалось, как смириться с мыслью, что жизнь кончена. Он мог ловко передвигаться по воздуху, вырывать у мерзавцев сердца, бить в барабаны, укрощать лошадей, но по части капканов дилетантом был редкостным! А потому последние полчаса разочарованно болтался вниз тумкой, и лёгкое помутнение рассудка уже давало себя знать.
«Когда хозяин вернётся, – с тоской думал ушастый разоритель конюшен, – ему непременно выстрелят точно в глаз, освежуют, а шкурку, столь любимую, снимут, и пойдёт она на шубу какой-нибудь неприглядной бабе! Ещё бы ничего, кабы досталась красотке, но – лярвики мерзопакостные 18 ! – несправедливость этого мира слишком очевидна!» Пэк взирал на перевёрнутую вверх ногами действительность, и возмущённая мысль в нём крепла и упрямо ширилась. Возможно, в скором времени градус отчаяния, достигнув придела, растерзал бы мозг шуршика окончательно, но тут откуда-то сверху раздался спасительно заикающийся голос собрата:
18
«Лярвики мерзопакостные» – излюбленное идиоматическое выражение Крошки Пэка. В древние времена имело обширное хождение в среде шуршиков. Лярва (лат. larva – привидение, в древнеримской мифологии душа умершего злого человека, приносящая живым несчастья и смерть. (Прим. автора.)
– И чего это мы тут п-прохлаждаемся? – поинтересовался он, разглядывая сквозь щель в крыше филейную часть самого маленького из самых маленьких.
– Тук, – печально пробормотал Пэк, – я, кажется, вляпався! Пьедставляешь?
– Я тебе п-предупреждал? – решительно осудил Тихоня ротозея.
– Ну, пьедупьеждал…
– Я г-говорил, не шляться по сараям?
– Ну, говоил.
– И к-кто ты после этого?
– Йаз-гиль-дя-юшка… – тяжело вздохнув, простонал несчастный обалдуй.