Чтение онлайн

Я приблизился к стене и вгляделся в символы. Первые секунды они оставались бессмысленным набором угловатых чёрточек. Потом печать на предплечье дёрнулась, жар стал чуть интенсивнее, и в голове словно щёлкнул невидимый переключатель.

Знаки поплыли, перестроились, и я с удивлением понял, что начал различать смысл. Не читать в полном значении этого слова, скорее угадывать, подбирая обрывки чужой памяти, которой успел поделиться со мною Левиафан. Элементал прожил тысячи лет рядом с этой цивилизацией, их язык отпечатался в его памяти, а память Левиафана теперь лежала где-то в глубинах моего сознания.

– «Лаборатория кристаллической энергетики», – прочёл я вслух, водя пальцем по надписи над дверным проёмом, ведущим дальше вглубь здания. – «Корпус три. Отдел прикладных исследований».

– Ты читаешь это? – Гелиос уставился на меня с нескрываемым изумлением.

– С трудом, – признался я. – Память Левиафана. Когда я запечатал его, часть его воспоминаний перешла ко мне. Я не владею языком, и будь такая необходимость – объясниться бы не смог, но обрывки застряли в голове, и иногда получается сложить буквы в слова.

– Демоническое знание, – паладин произнёс это без прежнего отвращения, скорее с усталым констатированием факта. Ещё недавно он назвал бы это богомерзостью и потребовал, чтобы я покаялся. Но сейчас просто кивнул и двинулся дальше.

Мы прошли через несколько залов. Везде одна картина: лабораторные столы, оборудование, надписи на стенах. Кристаллическая энергетика. Я вчитывался в надписи, складывая из угловатых символов слова и фразы, и постепенно картина прояснялась.

Этот комплекс был исследовательским центром, где учёные древней цивилизации изучали свойства магических кристаллов. Те самые кристаллы, которые в нынешнем мире используются повсеместно: кристаллы Огня для нагрева, кристаллы Ветра для полёта, кристаллы Воды – для парового двигателя.

Мы используем их как батарейки, вставляем в приборы и пользуемся, не понимая, как они работают. Может быть, здесь их и изобрели и сумели синтезировать? Или изучали – разбирали на составляющие, измеряли потоки энергии, строили теории и проверяли гипотезы.

В одной комнате на стене нашлась схема. Белые линии на тёмном фоне, сложная паутина соединений, в узлах которой стояли стилизованные изображения кристаллов. Подписи были слишком мелкими, чтобы разобрать без лупы, но общий смысл я уловил.

Схема описывала передачу энергии между кристаллами на расстоянии. Беспроводная передача стихийной энергии, усиление сигнала через промежуточные узлы, фокусировка потока в заданной точке. Вот он – принцип, который лежал в основе климатической машины.

– Они создали технологию здесь, – произнёс я, обводя рукой комнату. – Климатическую машину спроектировали в этих стенах. Учёные, а не маги. Инженеры, которые понимали физику кристаллов на уровне, до которого нам – как до луны. До трёх лун, если точнее.

– Учёные, которые уничтожили мир, – мрачно добавил Рагнар.

– Или те, чьи разработки кто-то украл и использовал для уничтожения, – возразил я. – Это не одно и то же.

Мы вошли в следующее помещение, и здесь увиденное заставило нас остановиться…

Комната была меньше предыдущих, скорее кабинет, чем лаборатория. Стол у стены, полка с рядами цилиндрических контейнеров, кресло, плавно выраставшее прямо из пола. И скелет.

Он сидел в кресле, откинувшись на спинку, как человек, который уснул на рабочем месте и не проснулся. Кости были выбелены временем, и давно должны были истлеть и рассыпаться прахом, но когда я присмотрелся, заметил, что они сохранились удивительно хорошо. Ни следов грызунов, ни трещин от перепадов температуры. Мёртвые Земли сохраняли всё, что попадало в их пределы, как формалин сохраняет образцы в медицинских лабораториях.

На скелете висели остатки одежды. Причём это были не пустынные тряпки из грубой ткани песочного цвета, к которым я привык за время жизни в Пустоши. Что-то другое – материал, похожий на тонкую кожу, но слишком гладкий и однородный для натурального. Неизвестная нам синтетика, как и стены здания. Одежда сохранила даже цвет – бледно-голубой с белыми вставками на плечах, и на левой стороне груди виднелась эмблема: стилизованное изображение кристалла в круге из лучей.

– Учёный, – определил я. – Сотрудник этого комплекса.

Рядом с креслом, на полу, лежала прямоугольная пластина из плотного серого материала, похожая на тонкую книгу. Я поднял её и открыл. Внутри оказались страницы, тоже из синтетического материала, тонкого как пергамент, но гораздо более прочного и долговечного. Страницы оказались исписаны мелким почерком – всё те же угловатые символы, но написанные от руки, неровно, с исправлениями и помарками.

Нетрудно было догадаться, что это рабочий дневник.

Я перелистнул несколько страниц. Первые записи были аккуратными, деловыми, похожими на скучный служебный журнал: даты (в непонятной системе летоисчисления), результаты экспериментов, числовые данные. Однако чем дальше, тем сильнее почерк менялся, становился торопливее, крупнее. Помарок и зачёркиваний прибавлялось с каждой записью.

Я вчитывался, складывая слова из обрывков, благодаря Левиафану всплывавших в памяти, и каждая новая фраза ложилась в общую картину как фрагмент мозаики. Не все слова поддавались расшифровке. Некоторые я угадывал по контексту, другие так и остались непонятными. Но общий смысл проступал сквозь пробелы, как рисунок проступает сквозь слой грязи на старом холсте.

– «…эксперимент вышел из-под контроля», – прочёл я вслух, и мой голос в маленькой комнате звучал гулко, словно доносился издалека. – «Машина перекачивает воду быстрее, чем мы рассчитывали. Модель предсказывала плавное перераспределение влаги, но реальные показатели…» дальше цифры, не могу разобрать, какая-то система измерений, «…превышают расчётные в…» Не разберу, во сколько раз. «…Нужно остановить её, но Совет отказывается…»

Я перевернул страницу. Почерк стал ещё более нервным, буквы прыгали, как кардиограмма.

– «…Они верят, что контролируют процесс. Три голосования. Трижды отказ. Совет считает, что побочные эффекты…» Тут слово не могу прочитать. «…временные и обратимые. Но данные говорят об обратном. Уровень…» Опять непонятный термин. «…падает…» тут опять не понимаю; что-то вроде «умножение на умножение»… возведение в степень, что ли? В общем, «очень быстро». «Реки на юге уже обмелели. Через двадцать лет»…

Я замолчал. Следующая запись была короче и написана другими чернилами, будто между двумя строчками прошло время.