Чтение онлайн

Люциус открыл глаза и чуть подался вперёд в кресле. Что-то изменилось, и паладинское чутьё, вколоченное десятилетиями службы, уловило перемену раньше, чем разум успел её осмыслить. Гудение резонаторов стало плотнее, на четверть тона ниже, и свет из-под купола, до этого мягкий и рассеянный, начал сгущаться, наливаясь яркостью. Тепло, которое минуту назад приятно разливалось по телу, подступило к границе между комфортом и болью.

– Серафим, – Люциус повернул голову, и голос его прозвучал негромко, но отчётливо. – Ты чувствуешь? Поток идёт слишком плотно.

Серафим открыл глаза. Инквизитор нахмурился, прислушиваясь к собственным ощущениям, и бокал в его руке застыл на полпути ко рту. Свет, бивший из-под купола, за последние секунды сменил оттенок с мягко-золотистого на пронзительно-белый, и резонаторы загудели в полную силу, заглушая голоса и звон стекла. Серафим успел привстать, успел открыть рот, чтобы отдать команду, которую отдавать было уже некому и незачем.

Импульс обрушился разом. Энергия, рассчитанная на часовую процедуру постепенного обновления тканей, хлынула в зал целиком, в одну секунду вместо долгих шестидесяти минут. Поток, который должен был медленно и бережно восстанавливать каждую клетку в каждом стареющем теле, ударил лавиной, и резонаторы в креслах перегорели мгновенно. Хруст ломающихся кристаллов прокатился по залу так, будто кто-то огромный раздавил исполинским каблуком разом дюжину хрустальных люстр.

Люциус успел вскочить и сделать полшага к выходу, но на этом полушаге тело его выгнулось дугой, мышцы скрутило судорогой, и Верховный Паладин рухнул на мраморный пол, ударившись коленями с такой силой, что камень треснул.

Двенадцать тел отчаянно забились в судорогах. Белый слепящий свет лился из-под купола непрерывным потоком, уже не согревая, а выжигая; и кожа на лицах Старейшин вздулась мокрыми волдырями, лопавшимися один за другим. Серафим дёрнулся, выронив бокал, красное вино плеснуло на золотую мантию соседа и смешалось с бурой густой жидкостью, которая уже сочилась из трещин на коже Инквизитора. Рот его раскрылся в крике, но из горла вырвался только сиплый хрип, потому что голосовые связки обуглились раньше, чем звук успел оформиться.

Старейшина Золотых Весов повалился из кресла – грузное тело ударилось о мрамор, как мешок с мокрым песком. Перстни на его пальцах раскалились и металл впаялся в плоть, испуская тонкие струйки чёрного дыма.

Старейшина Скрытых Летописцев сидел неподвижно, откинувшись на спинку, борода его вспыхнула и свернулась рыжей головнёй, а очки оплавились на переносице, превратившись в бесформенный стеклянный наплыв.

Хранительница Воды зашлась беззвучным криком, и ледяные голубые глаза её лопнули, брызнув стекловидной жидкостью на побелевшие щёки. Новичок в кресле Константина даже не успел испугаться: голова его запрокинулась, рот раскрылся, и из глазниц повалил густой белёсый пар.

Длилось это четыре секунды, может пять. Через кристаллические резонаторы прошла энергия, которой хватило бы на столетие обновлений, и энергия эта, не встречая сопротивления перегоревших кристаллов, ударила напрямую в тела, превращая процедуру обновления вечной молодости в мгновенную казнь.

Одежда загорелась последней. Алый балахон Серафима и золотая мантия казначея, белая ряса паладина-судьи и серый плащ летописца; все двенадцать цветов власти, которые столетиями наводили ужас на империю, занялись разом, и едкий дым пополз по залу, затягивая купол грязной пеленой.

Двенадцать кресел стояли кольцом, и в каждом – или поблизости – скорчился обугленный остов того, что минуту назад было могущественнейшим человеком в империи, а теперь представляло собой головешку с оплавленными перстнями и рассыпавшейся в пепел мантией. Глаза у всех двенадцати были выжжены изнутри, и пустые чёрные глазницы смотрели в купол, откуда всё ещё сочился затухающий белый свет.

Толстое стекло над столом в центре кольца треснуло вдоль, одной длинной ровной трещиной от края до края, и желтоватый раствор просочился наружу, расползаясь по мрамору тонким ручейком. В трещине, сквозь помутневшее стекло, виднелось лицо Императора, и восковые губы его были растянуты так, что обнажились белоснежные зубы, крупные и ровные, сохранённые раствором не хуже, чем в день смерти.

Много столетий он лежал здесь, пока его убийцы зачитывали указы от его имени, пили вино и продлевали свои дряхлые жизни за счёт украденной воды. Много столетий лицо его хранило нейтральное посмертное выражение, подобающее монарху. И вот сейчас, когда трещина прошла по стеклу и раствор сдвинул тело на долю миллиметра, челюсть чуть опустилась, скулы разошлись, формируя жуткую торжествующую улыбка, будто мертвец по ту сторону стекла знал, что терпение рано или поздно вознаграждается, пусть даже через столько веков.

Дым медленно рассеивался под куполом. В зале Совета стало тихо, по-настоящему тихо, впервые за триста с лишним лет, потому что раньше здесь всегда кто-нибудь говорил, приказывал, смеялся или голосовал за чью-нибудь смерть. Двенадцать обугленных тел, двенадцать кресел, расставленных кольцом вокруг стола, но уже лишившихся обладателей… и труп Императора посередине, скалящийся белоснежными зубами в потолок.

Империи больше некому было отдавать приказы.

Я очнулся на каменном полу зала, мокром и холодном, и первые несколько секунд не мог понять, где заканчивается иллюзорная равнина с рекой и мхом на скамейке и начинается реальность с трубами, сферой и гулом. Голова раскалывалась, в ушах стоял звон, а печать на предплечье жгла так, будто все пять лучей решили напомнить о себе одновременно.

Гул. Вот что было не так. Машина, замолчавшая после запечатывания Стража, снова работала, только звук изменился. Раньше он был монотонным и фоновым, к нему привыкаешь через минуту и перестаёшь замечать. Сейчас гул нарастал, поднимался откуда-то из-под пола, из самых недр комплекса, и стены зала вибрировали в такт, мелко подрагивая.

– Эй! – Гелиос тряс меня за плечо, и хватка у воина была такой, что на коже наверняка останутся синяки на пару недель. – Очнулся наконец! Тут паршиво! Пол мокрый!

Я сел и посмотрел вниз. Паладин не преувеличивал. Из стыков между белыми плитами пола сочилась вода, не капала и не тянулась тонкими ниточками, а именно сочилась, выступая широкими тёмными пятнами, которые на глазах сливались в лужи. Плиты потемнели, подошвы моих ботинок стояли в воде по щиколотку, и уровень рос с каждой секундой.

С потолка сорвалась крупная капля и шлёпнулась мне на лоб. Потом ещё одна. Я задрал голову: потолок зала, который совсем недавно был сухим, покрылся конденсатом, и тяжёлые капли срывались вниз всё чаще и чаще. По стенам, вдоль руновых символов, которые по-прежнему горели бирюзовым, ползли ручейки, набирая силу и скорость.

Сфера в центре зала больше не вращалась. Она висела неподвижно, и свечение сменило цвет с бирюзового на ослепительно белый, пульсирующий в ритме, от которого перехватывало дыхание.

– Вода возвращается, – я произнёс это вслух, и собственный голос показался мне чужим на фоне нарастающего грохота. Машина перестала забирать. Сфокусированный импульс, который я направил на Совет Двенадцати, выжег контур обратной связи, и теперь система работает так, как была запрограммирована изначально, до реверса. Не высасывать, а отдавать. Тысячелетиями накопленная воды хлынула обратно, в трубы, в каналы, в толщу земли, в мир, который столько веков изнывал от жажды.