Чтение онлайн

Для того чтобы дельта Миссисипи стала главным производителем самого важного товара индустриального мира (подобно Саудовской Аравии начала XIX века), нужно было отобрать землю у ее изначальных обитателей, а также мобилизовать труд, капитал, знания и государственную власть. С 1820 по 1832 год по условиям ряда договоров, подкрепленных стычками и военным противостоянием, б'oльшая часть земли перешла от чокто – коренного населения – к белым поселенцам. В фургонах, на плотах и в плоскодонных лодках полные надежд хлопковые плантаторы завозили рабов на Юг отовсюду для расчистки этой земли от «джунглеобразной» растительности, а затем для обработки мотыгами, посева, обрезки молодых растений и сбора урожая хлопка. Новость о том, что дельта Миссисипи была «самым верным местом для посадки хлопка во всем мире», облетела весь Юг; плантаторы, которым был доступен существенный капитал (по большей части в форме рабочей силы) и опыт, устремились туда. Устроенные ими плантации стали внушительным бизнесом: к 1840 году в округе Вашингтон, находившимся в самом сердце дельты Миссисипи, насчитывалось более десяти рабов на каждого белого жителя. К 1850 году каждая белая семья в этом округе держала в среднем более восьми рабов. Крупнейшему плантатору дельты, Стивену Дункану, принадлежало 1036 рабов, а его состояние к концу 1850-х годов оценивалось в 1,3 млн долларов. Хотя и не будучи типичными хлопковыми фермами, плантации дельты Миссисипи были бизнесом с очень высокой капитализацией, одними из самых крупных в Северной Америке, и необходимые инвестиции были бы за пределами возможностей почти любого северного промышленника. Богатство, если смотреть на него с парадных портиков роскошных и элегантно обставленных особняков дельты Миссисипи, шло прямо из земли, будучи результатом странной алхимии, сочетавшей опустошенные земли, рабский труд и, как мы увидим, нескончаемый поток европейского капитала [235] .

Растущее преобладание плантаторов на мировых хлопковых рынках подпитывало само себя. По мере того как культивация хлопка распространялась в южных США, а британские и в конечном счете континентальные европейские покупатели становились все более и более зависимы от поставок хлопка, углублялись институциональные связи между Югом США и Европой. Европейские торговцы, занимавшиеся ввозом хлопка, отправляли своих агентов в Чарльстон, Мемфис и Новый Орлеан. Они регулярно переписывались с деловыми партнерами на другом берегу Атлантического океана. Эти торговцы выстроили плотную сеть морских перевозок и объединяли торговлю хлопком со своим бизнесом в других сферах. Люди, занятые в торговле хлопком, часто пересекали северную часть Атлантического океана, завязывая тесные деловые, дружеские и даже супружеские связи. Сети таких связей, в свою очередь, делали трансатлантическую торговлю более надежной и предсказуемой, тем самым снижая издержки и давая Соединенным Штатам еще одно решительное преимущество над их потенциальными конкурентами, такими как Индия или Бразилия.

В центре всех этих сетей были потоки хлопка, шедшего из США в Европу, и капитала, направленного в обратную сторону. Этот капитал чаще всего был обеспечен залогом рабов, давая владельцам закладных право на определенного раба в случае неплатежеспособности должника. Как показала историк Бонни Мартин, в Луизиане 88 % кредитов выдавались под залог рабов как (частичное) обеспечение; в Южной Каролине этот показатель составлял 82 %. Всего, по ее оценкам, сотни миллионов долларов капитала были обеспечены людьми, которые были чьей-то собственностью. Таким образом, рабство позволяло быстро распределять не только рабочую силу, но и капитал [236] .

Получая огромные богатства от экспроприированной земли и рабочей силы, плантаторы инвестировали в сельскохозяйственные усовершенствования, что является еще одной иллюстрацией тому, как успех порождал новый успех. Они экспериментировали, например, с различными гибридами хлопка, полученными на основе семян из Индии, Османской империи, Центральной Америки, Вест-Индии и других мест, создавая волокна хлопка, устойчивые к определенному местному климату и почвам, и со временем вывели сотни и сотни различных сортов хлопчатника. Самый значимый эпизод произошел в 1806 году, когда плантатор из Натчез Уолтер Берлинг привез из Мексики семена хлопка с более крупными коробочками, которые было легче срывать, и который, по мнению экспертов, «обладал более качественным волокном, особенно в отношении длины, и был устойчив к „гнили“». Эту разновидность хлопка веками выращивали коренные жители возвышенности в центре Мексики, и, привезенная в США, она была присвоена американскими плантаторами, став «базовой зародышевой плазмой для всех, кто выводил последующие разновидности хлопка „апленд“ в США и во всем мире». Этот новый хлопок можно было собирать в три-четыре раза быстрее, чем распространенный в то время вид «джорджия грин сид». По жестокой иронии судьбы, способность американских индейцев получить хлопковое волокно, хорошо подходившее для американских условий, послужила сильным импульсом к экспроприации их земель и сделала рабский труд в этих землях значительно более производительным [237] .

Подобные инновации в управлении рабочей силой и в сельском хозяйстве все больше институциализировались благодаря построению плотных, но четко региональных сетей, по которым передавались знания. Книги, сельскохозяйственные институты, такие журналы, как De Bow’s Review и American Cotton Planter, а также региональные сельскохозяйственные собрания распространяли информацию о том, как выбирать семена, организовывать рабочую силу, считывать сигналы рынка, как мотыжить и сажать, во что вкладывать деньги – словом, как совершенствоваться в «практической плантаторской экономике» [238] .

Европейская промышленная революция активно повлияла и на эволюцию рабства на американском Юге. Бригадный труд, который ни в коей мере не являлся новой формой труда, однако никогда не был столь распространен, как на хлопковых плантациях, служил примером нового ритма промышленного труда, или, как выразился один автор, «военного сельского хозяйства». Систематическая мобилизация женщин и детей среди рабов на хлопковых фермах еще больше повысила их производительность. В результате производство хлопка в США росло значительно быстрее, чем количество занятых на фермах рабов. Это увеличение отчасти было связано с использованием различных разновидностей хлопчатника, но имела место и систематическая интенсификация эксплуатации. Плантационное рабство в США XIX века позволяло организовывать труд так, как это было невозможно в самом сердце зарождавшейся мировой промышленности. Так как плантации по размерам часто превосходили фабрики и требовали более существенных капитальных вложений, а также потому, что, за исключением вспышки новаторства вокруг изобретения волокноотделительной машины Эли Уитни в 1790-е годы, технологический прогресс в выращивании хлопка был ограничен, повышение продуктивности плантаций могло достигаться только реорганизацией труда. Рабовладельцы обеспечивали рост продуктивности путем установления почти тотального контроля над рабочим процессом – прямой результат насильственного господства над работниками. Ничего подобного нельзя было реализовать на возникавших тогда в мире текстильных фабриках, где работники успешно поддерживали некоторое подобие ритма ферм, мелких мастерских и ремесленных цехов, из которых они пришли [239] . Всесторонний контроль над работниками – ключевая характеристика капитализма – продемонстрировал свой первый большой успех на хлопковых плантациях американского Юга.

Поскольку господство плантаторов над их рабочей силой радикально отличалось от того, как были связаны английские торговцы с сельскими жителями, выращивавшими хлопок в Индии или османскими землевладельцами в Анатолии, они могли оказывать все более сильное давление на своих рабов, придумывая все более зверские методы воспитания своих работников. В самом деле, по мнению историка Эдварда Баптиста, пытки лежали в основе возможности американских плантаторов производить все больше хлопка. Новаторские способы трудового учета помогали плантаторам выжимать больше труда из своих работников. Как сказал теоретик менеджмента Билл Кук: «Сегодня нет никаких сомнений в том… что она [плантация] была местом первоначального развития промышленной дисциплины». А с ростом продуктивности хлопковых плантаций цены упали, что позволило британским производителям стать еще более конкурентоспособными на мировых рынках, а это, помимо множества других обстоятельств, в конечном итоге подорвало производство в Индии и во всех остальных местах и сильно облегчило последующую интеграцию ее сельской местности в глобальную империю хлопка [240] .

Рационализация контроля труда посредством кнута: Томас Аффлек рекламирует свою конторскую книгу для хлопковых плантаций

Ритм промышленного производства проникал на плантации и другими путями. Поскольку расширение культивации хлопка зависело от предоставления кредита, иногда обеспеченного залогом рабов, б'oльшая часть которого поступала с лондонского денежного рынка, модели этого расширения теперь следовали конкурентной логике рынка, а не прихотливым личным устремлениям и местным обстоятельствам – капитал приходил туда, где можно было производить хлопок в б'oльшем количестве и с меньшими издержками. К великому сожалению южных плантаторов, фактор – торговец, продающий хлопок плантаторов, поставляющий им товары и предоставляющий кредит, а с ним и денежный рынок Лондона был определяющим источником их богатства и власти. Однако лондонский денежный рынок и ланкаширские производители в той же мере зависели от местных экспертов в области насильственной экспроприации земли и работников. Старый патернализм плантаторов восточного побережья, частично огражденный меркантилистской логикой взаимовыгодного и защищенного обмена между родиной и колониями британской имперской экономики, уступил более свободному, более конкурентному и гибкому социальному порядку, опосредованному торговым капиталом. Ненасытный аппетит к накоплению ускорил «социальный метаболизм» хлопкового производства. Логика военного капитализма теперь фактически исходила из его промышленного (опиравшегося на наемный труд) центра в Ланкашире. Тогда как в XVIII веке рабство позволило промышленности встать на ноги, теперь оно стало неотъемлемой частью ее непрерывной экспансии [241] .

Плоды рабства: индексированные цены на хлопок «американский мидлинг» в Ливерпуле (1860 = 100)

Замысловатое сочетание экспроприированных земель, рабского труда и господства государства, которое предоставляло колоссальную свободу рабовладельцам в отношении их рабов, приносило баснословные прибыли тем, кто мог ей воспользоваться: уже в 1807 году доход на инвестиции в хлопковую плантацию на реке Миссисипи составлял, по оценкам, 22,5 %. Тысячи плантаторов двигались вместе с границей территории культивации хлопка, чтобы поучаствовать в этих прибылях. Прибыльность хлопка также отражена в резко выросших ценах на рабов: молодой раб мужского пола в Новом Орлеане в 1800 году стоил приблизительно 500 долл., а перед гражданской войной уже 1800 долл. Вот история молодого плантатора из Джорджии Джозефа Клэя. Он купил Ройял Вейл, рисовую плантацию в округе Чатэм, штат Джорджия, в 1782 году. До 1793 года он выращивал рис. В тот год он, услышав о волокноотделительной машине Уитни, взял кредит на 32 000 долл., купил на эти деньги новых рабов, велел им переделать часть своей земли под хлопковые поля и установил ряд волокноотделительных машин. Это предприятие оказалось столь прибыльным, что лишь семь лет спустя он смог выплатить свой долг, с роскошью обставить свой особняк и купить новых рабов и волокноотделительные машины. Когда в 1804 году Клэй умер, его состояние было оценено в 276 000 долл [242] . Похожим образом плантатор индиго из Южной Каролины Питер Гайярд поправил свои дела благодаря хлопковому буму. К 1790 году бизнес Гайярда по производству индиго практически рухнул из-за исчезновения британского рынка, и на плантации он стал выращивать пропитание для своей семьи.

Как сообщал один из его друзей, «те зловещие десять лет перед появлением хлопка как рыночного товара ввергли его, как и других, в долги и нужду». В 1796 году, однако, он начал выращивать хлопок – «блестящие перспективы открылись теперь глазам отчаявшихся плантаторов» – культуру столь прибыльную, что уже через четыре года он расплатился со всеми долгами и в 1803 году отстроил новый особняк в своих владениях. Принудительный труд означал скорую прибыль; к 1824 году у него было пятьсот рабов. Уэйд Хэмптон I из Южной Каролины повторил этот опыт. По имеющимся данным, его первый урожай хлопка в 1799 году принес прибыль 75 000 долл., а к 1810 году он получал ежегодно по 150 000 долл. со своих хлопковых плантаций. Его сын впоследствии использовал часть этой прибыли при переезде в дельту реки Миссисипи в середине 1840-х годов. Будущий хлопковый плантатор Дэниел Джордан, исследуя возможности выращивания хлопка в Миссисипи, видел «поле для деятельности, где я могу делать деньги… в этом штате я могу за 5 лет сделать столько денег, сколько может понадобиться человеку» [243] .

Усиленные своим богатством, уверенные в своей способности с помощью рабов выжимать из земли все больше хлопка, американские хлопковые плантаторы в 1802 году достигли доминирующего положения на британском рынке. К 1830-м годам они захватили также возникающие рынки Европы и Северной Америки. В результате пострадали те, кто производил хлопок раньше, особенно в Вест-Индии: «Конкуренция, если предоставить ей полную свободу и ничем не ограничивать, не может долго поддерживаться колонистами [в Вест-Индии], так как та цена, которая приносит обильную прибыль американскому хлопководу, не может покрыть расходов колониста на культивацию», – заметил автор анонимного письма в 1812 году. Другие потенциальные конкуренты, как, например, фермеры в Индии, сажали хлопок приблизительно на той же площади, что и плантаторы Северной Америки уже в 1850 году, но их присутствие на мировых рынках оставалось очень незначительным [244] .