Чтение онлайн

Второй удар был ещё более резким. Отряд сипаев, перешедших на сторону восстания в полной форме и всей боевой выкладке, в хаосе британского лагеря, подошёл к штабу бригадного генерала Чарльза Уитмана. Часовые, заметив знакомые мундиры, даже не остановили их. Через десять минут штаб горел, а генерал через несколько минут уже лежал с кинжалом в горле.

И самый главный выпад ждал англичан там, где они его ожидали меньше всего. Афганская и Кашмирская кавалерия ночью скрытно переправилась через Джамну, обходя британцев широким крюком с востока. На рассвете, когда солнце только коснулось верхушек зданий Дели, сотни всадников обрушились на тыловые склады. Там хранились боеприпасы, продовольствие, а главное патроны. Взрывы прогремели на расстоянии десяти миль, и даже в Красном Форте люди подняли головы, услышав этот адский грохот, продолжавшийся множество часов до самой ночи.

Британские части, оставшиеся без снарядов и патронов, оказались в ловушке. Их стройные колонны рассыпались под ударами повстанцев, которые теперь дрались с яростью, умноженной надеждой. Всего через два дня после подрыва складов, остатки экспедиционного корпуса попытались отступить к железной дороге, но там их ждали засады. Пути были разобраны, мосты взорваны, а каждый холм скрывал стрелков.

К вечеру седьмого дня над Дели вновь поднялся зелёный флаг восставших. Но теперь рядом с ними лежали сотни тел — красных мундиров сипаев, светло-зелёных форм британцев. Индийское восстание здесь победило. Но после столь тяжёлых боёв каждый понимал, что это только начало. Где-то далеко, за морем, в дождливом Лондоне, уже собирали новые силы, готовые ступить на жаркие индийские земли. Война за Индию только начиналась.

К концу сражений с британцами за Дели, я ощущал себя вымотанным настолько, словно меня несколько раз выжали как половую тряпку. Во время боя я не смог себя заставить спрятаться за спинами бойцов, а потому находился на передке, вооружённый единственной трофейной винтовкой, к которой был присоединён оптический прицел. Такого оружия не было и как таковых подразделений снайперов в британской армии не существовало.

Пускаться в ближний бой я не решился, а потому лежал в развалинах, делая редкие, но прицельные выстрелы. Отличным стрелком я не был, но даже с простейшим оптическим прицелом у меня получалось выбивать из строя британских солдат.

В штаб Объединённой Индийской Армии Освобождения я приплёлся, едва стоя на ногах. В большом белом шатре собралось несколько десятков офицеров новых вооружённых сил Индии. Конечно, как таковой полноценной армии у них не существовало и все звания раздавали исключительно по принципу старшинства и авторитетности от остальных людей.

Вся группа военачальников сейчас склонилась над картой ближайших территорий, активно что-то обсуждая сразу на нескольких языках. Помимо более-менее знакомого английского, на котором я ещё мог относительно неплохо изъясняться, звучал целый выводок разномастных индийских говоров, которые очень часто сильно между собой различались. При этом офицеры часто переходили на крик и едва ли не хватались за оружие. Слишком большая у них была разница и каждый воин, который привёл за собой хотя бы тысячу вооружённых человек, считал себя едва ли не генералиссимусом, самолично назначая себя на самые высокие офицерские звания и считал, что именно его мнение должно быть главным среди остальных военачальников.

В одном углу шатра кричал седобородый пуштун с глазами, как раскрасневшиеся в огне угли. Он бил кулаком по столу, разговаривая на ломанном языке, перемешивая его с родным ему пушту. Он призывал идти войной дальше, освобождая каждый регион в едином массовом наступлении по всем краям. Его поддерживал командир афганских стрелков, но тут же поднимался Гопал Сингх Раджпута, который призывал идти на юг, чтобы отрезать британские колониальные войска от крупнейших портов, куда могли поступать подкрепления и припасы для солдат. Здесь даже каким-то образом затесались бенгальцы, малые отряды которых прибыли всего день назад, под самый конец сражения за город. Гул голосов перерос в хаотичные крики. Бенгальцы требовали партизанской войны, сикхи — удара на Пенджаб, маратхи рвались к морю.

Синдбад заметил меня не сразу, но как только я был обнаружен, шпион подхватил меня под локоть, сразу выводя из громадного шатра, который превращался в тотальную ругань из грубых мужских голосов, которые военачальники не щадили, старательно перекрикивая своих оппонентов.

— Они ведь так и помрут. — заявил я диверсанту, который выкуривал на моих глазах уже пятую сигарету. — Не от английской пули или снаряда, а от своих же упрямых офицеров.

— А ты что-то другое мог ожидать? — хмыкнул Синдбад, хлопая меня по плечу. — Это же не армия, а просто сборная группа. Феодальное, мать его, воинство. Чёткой иерархии нет, нормального штаба нет, централизованного снабжения нет. Первая масштабная победа им слишком сильно вскружила голову. Пока что у нас ещё получается их урезонивать, как-то держать в узде, но это вечно продолжаться не сможет. Британцы сейчас очухаются, развернут нормальные части, организуют полноценное снабжение и начнётся такое, что представлять это не хочется. Ладно бы была проблема лишь в одном вооружении — с ним что-то придумать ещё получится, но здесь в самих людях проблема, да и мы проблемы сами создали. Не сделали нормальной структуры, не поставили кого-то главным, а так что сейчас и пожинаем проблемы своих собственных ошибок.

— И что мы делать дальше будем? — спросил я, снимая с плеча винтовку и присаживаясь на небольшой стульчик у шатра. — Если не получится этих ребят, — кивок в сторону кричащих офицеров, — успокоить, то сомнут нас быстро и далеко не факт, что отойти сможем в сторону Персии.

— Мы? — шпион невесело хмыкнул. — Тебя с твоим телохранителем отзывают обратно в Россию. Свою задачу вы успели выполнить — Индия горит в пламени революции. Не уверен, что мы сможем сделать этот полуостров свободным, но уж потрепать нервишки британцам точно сумели. Ты не шпион, так что не отбирай мой хлеб. Завтра же вы едете в сторону Персии, а затем тебя ждёт Великий Князь. Это твой шанс, князь, не потеряй его.

Поезд, вынырнув из леса, замедлил свой стальной ход, и за окном поплыли первые предместья Москвы — серые, закопчённые фабричными трубами, утопающие в зелени поздней весны. Я, откинувшись на кожаном сиденье вагона первого класса, наблюдал, как город постепенно раскрывается пред мной, как старая знакомая, чьё лицо за долгое время разлуки покрылось новыми неизвестными морщинами, хотя со столицей мы не виделись всего лишь полгода.

В Индии к тому моменту уже стояла невыносимая жара, когда я садился на поезд, а в России тепло только приходило, и воздух, проникающий сквозь приоткрытое окно, приносил запах сырой земли, дыма, свежей травы и чего-то неуловимого и столь же родного. Я закрыл глаза, и перед мной вновь встала картина недавнего прошлого — ночная работа внутри подвального завода, где мы, обливаясь потом и покрываясь пылью, делали самострелы, горящие глаза индийских вождей, рвущихся в бой и сражение за Дели. Я выполнил своё дело, помог подлить в огонь ещё больше масла в огонь неспокойного индийского конфликта, который и так понемногу разгорался усилиями Синдбада. Теперь британцам, некогда державшим полуостров в железной хватке, старательно приходилось терпеть поражение за поражением от самих индийских повстанцев, стараясь удержать города от волны вооружённых местных, готовых сражаться до последней капли крови.

Столица встретила меня дождём. Сразу у вокзала ждал извозчик, готовый за достойную сумму отвести меня в любое место страны. Он, насквозь промокший, но всё равно бодро щёлкавший кнутом, вёз меня по знакомым улицам, мимо соборов с позолоченными куполами, мимо знакомых особняков, чьи окна тускло светились в сером свете. Город теперь казался чужим после ярких красок Индии, хотя и раньше я не испытывал столь сильного благоговения к городу. В Москве не было ослепительно-синего неба, ни пёстрых толп, ни повсеместных запахов самых дорогостоящих специй, хотя, стоит сказать, что и повсеместной бедности, и грязи заметить не получалось, а бродяги не устилали ковром центральные улицы городов, старательно прячась от взглядов жителей.

Всё в городе было приглушённым, будто прикрытым слоем заводской пыли, даже звуки — гудки автомобилей, крики торговцев, звон колоколов доносилось словно издалека, сквозь плотный слой ваты. Я ощущал себя чуждым в этом городе, ощущая недостаток энергии в теле, после полных адреналина дней в южном полуострове.

Завтра мне предстояло явиться в Кремль. Великий князь Александр Александрович ждал отчёта о миссии, которая, по сути, не была до конца выполнена. Я знал о том, как британцы подавляли бунты — кроваво, безжалостно, напоминая холодную эффективность их же механизмов. Я понимал, что местные вожди один за другим будут предавать друг друга, своих же соратников по делу, как готовность сражаться и не позволяла им мыслить логично и рационально. Что я мог сказать брату императора? Что вся затея разведчиков была обречена изначально? Что деньги, оружия, усилия и все ресурсы рано или поздно вернуться в песок? Нет, конечно, у меня есть возможность представить всю операцию в выгодном свете. Скажу, что были посеяны семена будущего мятежа, что британцы теперь вынуждены держать в регионе громадную группировку, что их репутация, как властителей мира пошатнулась. Однако, великий князь отнюдь не дурак — он поймёт, что ситуация может быть значительно страшнее, чем мои слова.

Ночь прошла в беспокойных думах. Я то ворочался на ставшей вдруг жёсткой кровати, то вставал и ходил по комнате, останавливаясь у окна, чтобы вдохнуть влажный московский воздух. Я думал, что теперь меня может ждать новая миссия, либо опала, а может и что-то худшее. Если Синдбаду не удастся удержать индийских князьков и полевых военачальников от внутреннего передела власти до победы над британцами, то нашу миссию вполне можно будет считать провальной.

Утро застало меня у зеркала — загорелое, но не выспавшееся лицо, тени под глазами, жёсткая складка у рта. Я тщательно брился, надевал мундир, поправлял каждую складку. Со стороны меня можно было принять за настоящего офицера, но на мне не было ни одного ордена или медали, а глаза выдавали слишком большое внутреннее напряжение.