Чтение онлайн

Я отмахиваюсь от этого, мысленно отмечая рассказать дяде Финну, когда он вернётся со своих «курсов столярного дела», и наклоняюсь над журнальным столиком, чтобы задуть последнюю свечу.

И тут я чувствую это. Ужасное, тяжёлое предчувствие беды приковывает всю кровь в моём теле к ступням. Чувство неминуемой опасности, таящейся в темноте, а я слишком медлительна, слишком запоздала и слишком беспомощна, чтобы что–то предпринять.

Кресло с ленцой поскрипывает, и из тени появляется лицо.

Татуировки.

Шрам.

Зелёный.

Я провела достаточно времени на задворках чужих страхов, чтобы знать, как он звучит: леденящие душу крики и последние мольбы о пощаде. Но сейчас я понимаю, что мне ещё никогда не приходилось по–настоящему чувствовать его. Не этот останавливающий сердце, ледяной страх, что сотрясает самые глубины костей и на чисто стирает все мысли.

Господи, теперь я знаю, что они чувствовали.

С Габриэлем Висконти в моей гостиной, развалившимся в моём цветочном кресле, и лишь тремя футами стола и свечой с ароматом корицы между нами – вот что это такое.

Он шевелится, кладёт предплечья на бёдра и осматривает меня безразличным взглядом.

– Ты всегда оставляешь свою входную дверь незапертой, чтобы любой мог войти?

Его голос – грубый, неспешный, протяжный хрип. Я выискиваю в нём спокойствие, и тошнота переворачивает мой желудок. Это голос мужчины, который уверен, что имеет полное право быть здесь, в моей гостиной, в два часа ночи.

Хотя вряд ли незаконное проникновение – его новое хобби, я понимаю, что он прав. Дверь… я захлопнула её за собой в спешке, убегая от дяди Финна наверх, к ноутбуку, и не заперла.

Что–то в этом заставляет чувствовать меня только хуже.

Моё горло отказывается функционировать, так что я просто смотрю в ответ, наблюдая, как отблески пламени пляшут в его бороде. Они лишь на мгновение выхватывают изгиб его рта и контрастируют с темнотой в провалах под скулами.

Даже свет слишком напуган, чтобы касаться его.

Ожидание потрескивает, словно статическое электричество, над журнальным столиком, и я понимаю, что он и вправду ждёт ответа.

Я качаю головой.

Похоже, его это устраивает. Его взгляд отпускает мой и медленно, так же неторопливо, как его голос, скользит вниз по моему халату. Моя кожа под тонкой тканью затекает мурашками с каждым сантиметром, который он охватывает, и до меня вдруг доходит: есть судьба похуже смерти.

Мой мозг снова включается, взрываясь яркими кадрами. Я, прижатая к кремовому ковру стеной из мышц. Татуированная рука, заглушающая мои рыдания. Всё, что я берегла для Того Самого, от моего первого поцелуя до первой ночи, вырванное у меня этим чудовищем.

Из моих губ вырывается звук, глухой и гортанный. Он поднимает на меня взгляд, безучастный, и кладёт на стол перед собой что–то, завёрнутое в чёрную кожу.

Взмахом запястья он разворачивает свёрток, обнажая сверкающие на свету серебряные лезвия. Разной формы и размера. Все с острыми краями.

Набор ножей.

Сейчас было бы хорошее время, чтобы моё тело заработало – хотя бы часть его. Мои ноги, мой голос или моя способность здраво мыслить.

– Выбирай.

Мой взгляд резко взлетает к нему.

– Ч–что?

– Я предупреждал.

Пульс яростно стучит в висках, когда я вспоминаю его недавнюю угрозу. «Если ты ещё раз покажешь мне язык, я вырежу его из твоей головы».

Боже мой. Это была не пустая угроза.

Мы смотрим друг на друга. Я – в поисках хоть намёка на того мужчину, которого встретила три года назад, он – в ожидании ответа.

Часы в прихожей отсчитывают каждое напряжённое мгновение. Где–то наверху ABBA перешли к «Dancing Queen». Это моя любимая песня, и теперь она звучит как какая–то больная шутка.

В его взгляде мелькает раздражение, и затем, не отрывая глаз от моих, он наклоняется ближе к свече.

И задувает её.

Комната погружается во тьму, и где–то в ней я нахожу свою волю к жизни. Я разворачиваюсь на пятках и бегу, теряя бигуди где–то у телевизора, а тапочки – у подножия лестницы. Прихожая расстилается передо мной, но розовый свет крыльца в окне не становится ближе, как бы быстро я ни двигалась.

Время замедляется, подстраиваясь под неторопливую поступь за моей спиной. Он не спешит.

Он знает, что мне не уйти.

Пока его тень ползёт по дверному косяку, я думаю развернуться и умолять о пощаде. Глубоко внутри я всегда знала, что умру ужасной смертью. Чем–то долгим и жестоким, потому что так будет правильно. Благие дела пришли слишком поздно, а розовый цвет жевательной резинки и бойкий нрав не могут скрыть гниль внутри меня. Мне следовало знать: карма всегда ведёт счёт, и она всегда возвращается за теми, кто заслужил её гнев.

Мои пальцы скользят по дверной ручке. Когда я с силой дёргаю её на себя, ледяной ветер приносит вкус свободы в щель, но закованная в перчатку рука протягивается у меня над головой и с лёгким щелчком захлопывает дверь.

Нет.

Другая рука сжимается у меня на губах.

Пожалуйста, Боже, нет.

Я судорожно выдыхаю в тёплую кожу. Хотя я понимаю, что при его габаритах борьба бесполезна, я всё равно беспорядочно бью конечностями, пытаясь вывернуться и вырваться из его хватки. Мой локоть врезается в твёрдые мышцы; пятка бьёт по голени.

Его сила вызывает тошноту.

Как и мои мысли.

Уставившись смерти в лицо, я могу думать лишь о том, что происходит позади. Тепло его торса, просачивающееся сквозь тонкую ткань моего халата, холодный жёсткий металл пряжки его ремня, впивающийся мне в поясницу. Моё сердце бешено колотится, грудь тяжело вздымается, и на краткий, ироничный миг я чувствую себя живой.

Невозможно мыслить здраво, находясь так близко к смерти, но я всегда знала, что не смогу мыслить трезво, также находясь так близко к мужчине. Даже к тому, который убьёт меня.

Его рука соскальзывает с двери, и тяжёлая рука обвивает мою талию, прижимая к нему с такой силой, что у меня перехватывает дыхание. Электричество потрескивает вдоль его мускулистого предплечья, гудя во мне в тех местах, которых оно не должно касаться. Когда его другая рука смещается ниже моего рта, ток бьёт новой волной искр.