Не хочу ее я видеть! Пусть луна взойдет багровей.О, засыпьте лужи кровина песке, где пал Игнасьо! Не хочу ее я видеть! Пусть луна открыта настежь,кони облачные серы,тускло светится арена,лозы воткнуты в барьеры. Не хочу ее я видеть! Пусть воспоминанье меркнет.Детской белизне жасминнойдайте знать об этой смерти! Не хочу ее я видеть! Грустным языком оближетмира старого корована песке арены лужупролитой горячей крови.Дикие быки Гисандо {148}—полусмерть и полукамень —промычат с тоски, что надоземлю попирать веками.Нет,не хочу ее я видеть! По ступеням вверх Игнасьос ношей смерти шел устало,он искал рассвет, но тщетно —в эту ночь не рассветало.Он искал свой образ твердый,тело, полное здоровья,а нашел он — распростертый —только бред свой, смытый кровью.На нее смотреть не стану!Не хочу я видеть струйки,бьющие, как из фонтана,льющиеся алым светомна зеленый плющ, на рукижаждущей толпы под тентом.Кто там крикнул, чтоб взглянул я?Все равно смотреть не стану! Он не дрогнул пред рогами,не закрыл он глаз, не крикнул,только ужас материнскийвстал окаменелым ликом,и донесся зов потайныйс ветром пастбищ бесконечныхк облачным быкам небесным,к пастухам туманов млечных!Гранда не было в Севилье,кто б сравнился с ним в отваге,не было такого сердца,нет другой подобной шпаги!В нем текла рекою львинойчудодейственная силаи его картинный обликторсом мраморным взносила.Андалузский дивный воздухоблекал его в сиянье,смех его струился нардомостроумья, обаянья.Он великий был тореро!Горец, как любил он горы!Как с колосьями был нежен!Как вонзал он твердо шпоры!Как он ласков был с росою!Как прекрасен на арене!Пред последней бандерильейтьмы не пал он на колени! Сном гаснул он бесконечным.Мхи зеленые и травыраздвигают, словно пальцы,черепа цветок кровавый.По лугам, холмам зеленымльется кровь его, как песня,льется по рогам склоненными душою не воскреснет,тысячью копыт топочет,разливается все шире,лужею сравняться хочетс звездной тьмой в Гвадалквивире.О, средь белых стен испанскихчерные быки печали!Вены вскрытые Игнасьосоловьями зазвучали!Нет!Не хочу ее я видеть!Не вместить ее в потире {149},ласточек таких нет в мире,чтоб ее по капле выпить,инея — чтоб заморозить,песен нет таких и лилий.Хрусталей нет, чтоб закрылисеребром кровавость розы.Нет,не хочу ее я видеть!
III. ПРИСУТСТВУЮЩЕЕ ТЕЛО
Камень — это лоб, где стонут сонмы сновиденийбез змеистых вод, без льдистых мрачных кипарисов.Камень — как спина, что носит вечным грузом время,и деревья слез, и ленты млечные созвездий. Серые дожди сбегают торопливо к рекам,изрешеченные руки нежно поднимая,чтоб дорогой не поймал их камень распростертый,не сломал их членов хрупких, не впитал их крови! Камень жадно собирает семена и капли,ласточек костяк летучий и скелеты волчьи;он не даст певучих звуков, пламени, кристаллов,он дает одни арены, серые арены. Благородный наш Игнасьо распростерт на камне.Он скончался. Что с ним стало? На лицо взгляните:словно смерть его натерла бледно-желтой серой,голова его темнеет, как у минотавра {150}. Он скончался. Дождь проникнул в рот его открытый.Вылетел из сжатых легких воздух, как безумный,а любовь его, питаясь снежными слезами,греется в лазури горной отдаленных пастбищ. Что там шепчут? Здесь почило тленье и безмолвье,перед нами только тело в тяжком испаренье.Прежде в этой четкой форме соловьи звучали,а теперь она покрыта синью дыр бездонных. Кто наморщил саван? Лживы все слова и речи,здесь, в углу, никто не плачет, не заводит песни,шпорами коня не колет и змеи не гонит.Я хочу увидеть взглядом широко открытымпред собою это тело, только не в покое. Я хочу людей увидеть с голосом, как трубы,укрощающих уздою лошадей и реки;я хочу людей увидеть с костяком звенящими с певучим ртом, где солнце искрится кремнями. Здесь хочу я их увидеть. Перед этим камнем.Перед этим торсом бледным с торсом перебитым.Я хочу, чтоб эти люди указали выходдля Игнасьо-паладина, связанного смертью. Пусть укажут эти люди плач такой широкий,чтоб он тек в туманах нежных светлою рекою,чтоб без бычьего пыхтенья яростно-двойногопо реке той плыл Игнасьо охладелым телом. Чтоб река та затерялась на арене круглой,на луне, что притворилась светлым, кротким агнцем;чтоб река исчезла в ночи рыбьего безмолвья,затерялась в белой чаще дымов отвердевших. Нет, лица его платками вы не закрывайте,чтобы не привык он к смерти, в нем самом сокрытой.Спи, Игнасьо, и не чувствуй жаркого мычанья.Мчись, лети, покойся с миром. Так умрет и море.
IV. ОТСУТСТВУЮЩАЯ ДУША
Ты чужд быку, смоковнице, и коням,и муравьям у твоего порога.Тебя не знает вечер и ребенок, —ушел ты навсегда, навеки умер. Ты чужд хребту иссеченному камня,атласу черному, в котором тлеешь.Ты чужд своим немым воспоминаньям, —ушел ты навсегда, навеки умер. Придет к нам осень с гроздьями тумана,улитками и снежными горами.Никто в твой взор не взглянет светлым взором, —ушел ты навсегда, навеки умер. Да, потому что ты навеки умер,как мертвые, оставившие землю,как мертвые, которых забываютсредь кучи мусора и псов издохших. Пусть чужд ты всем. Тебя я воспеваю.Я сохраню твой мужественный облик,и зрелость опыта, и жадность к смерти,вкус терпкий губ твоих и привкус грустив веселой смелости твоих порывов. Родится ли когда иль не родитсяо судьбой такою бурной андалузец?О красоте твоей пою со стоном,и грустно шелестит в оливах ветер.
Дождик идет в Сантьяго,сердце любовью полно.Белой камелией в небесветится солнца пятно. Дождик идет в Сантьяго:ночи такие темны.Трав серебро и грезыдик закрывают луны. Видишь, на камни улицпадает тонкий хрусталь.Видишь, как шлет тебе морес ветром и мглу и печаль. Шлет их тебе твое море,солнцем Сантьяго забыт;только с утра в моем сердцекапля дождя звенит.
РОМАНС ПРЕЧИСТОЙ ДЕВЫ И ЕЕ ЛАДЬИ
Это праздник, праздник ночью,праздник маленькой Пречистойи ее ладьи! Дева росту небольшого,серебром блестит корона.Племенных быков четверкавпряжена в ее повозку. А стеклянные голубкидождь несли с собою в горы.Сквозь туманы сонм усопшихустремился в тесный город. О Пречистая! Ты ласкойкроткий взор согрей коровий,убери цветами плащ свой,сняв их с савана усопшей. Над Галисией высоков небесах восходят зори,и Пречистая дорогу направляетв дом свой, к морю. Это праздник, праздник ночью,праздник маленькой Пречистойи ее ладьи!
В Буэнос-Айресе есть волынка,та волынка над рекой Ла-Платой.Норд на ней играет, влажнымсерым ртом к ней прикасаясь.Бедный парень Рамон де Сисмунди!Там, на улице Эсмеральды,грязь, и весь он испачкан грязью,пылью ящиков и прилавков.Вдоль по улицам бесконечным,по зеленому берегу пампытой порой галисийцы гуляли,о долинах нездешних вздыхая.Бедный парень Рамон де Сисмунди!Он в волнах услыхал муиньейру {153},между тем как пасла его памятьсемь быков луны туманной.Шел по берегу он речному,шел по берегу он Ла-Платы,там, где ивы и кони немыевод стекло в этот час ломали.Но не слышал он стона волынки,великана волынщика в небене заметил со ртом крылатым.Бедный парень Рамон де Сисмунди!Хоть по берегу шел он Ла-Платы,лишь увидел он дня угасаньеда багровую стену заката.
НОКТЮРН МАЛЕНЬКОГО УТОПЛЕННИКА
По берегу к броду пойдем мы безмолвновзглянуть на подростка, что бросился в волны. Воздушной тропою, безмолвно, покаего в океан не умчала река. Душа в нем рыдала от раны несносной,баюкали бедную травы и сосны. Луна над горою дожди разметала,и лилий повсюду она набросала. У бледного рта, что улыбкою светел,камелией черной качается ветер. Покиньте луга вы и горы! Безмолвноглядите: вот тот, кого приняли волны. Вы, темные люди, — в дорогу, покаего в океан не умчала река. Белеют там в небе туманы сплошные,там исстари бродят быки водяные. Ах, как под зеленой луной, средь долин,над Силем{154}деревьев звенит тамбурин! Скорее же, парни, скорей! Глубока,его в океан увлекает река!
Встань, подруга моя дорогая!Петухи новый день возвещают.Встань, любимая, снова!Слышишь? Ветер мычит коровой. Ходят плуги между темиз Сантьяго в Вифлеем. В тонкой серебряной лодкеангел в Сантьяго плывет,из Вифлеема в той лодкескорбь Галисии везет. Галисии тихой, чьи мертвенны дали,поросшие густо травою печали.И той же травой поросло твое ложе,и черные волны волос твоих тоже, —волос, что к далеким морям бегут,где тучи-голубки гнездо свое вьют. Встань, подруга моя дорогая!Петухи новый день возвещают.Встань, любимая, снова!Слышишь? Ветер мычит коровой.
ПЛЯШЕТ ЛУНА В САНТЬЯГО
Посмотри, как застыл,побелел тот влюбленный! Это пляшет луна над долиною мертвых. В ночь теней и волков он застыл,как они, стал он черным. Ах! Все пляшет луна над долиною мертвых. Конь из камня, кем ранен он был,в царство сна охраняя входы? Это все луна, луна над долиною мертвых! Стекла серые туч, кто сквозь нихвзором облачным глянет мне в очи? Это все луна, луна над долиною мертвых. Снится золото мне цветов,умереть мне дозволь на ложе. Нет! Луна безмолвно пляшет над долиною мертвых. Дочка! Вдруг я побелела,видно, ветер стал холодным! То не ветер: грустит луна над долиною мертвых. Кто ревет, как бык огромный,кто под небом глухо стонет? Нет, не бык: луна, луна над долиною мертвых. Да, луна в венце из дрока,да, луна, луна, что пляшет,пляшет, пляшет, вечно пляшетнад долиною мертвых!
Не разгадал никто еще, как сладкодурманит это миртовое лоно.Не знал никто, что белыми зубамиптенца любви ты мучишь затаенно.Смотрели сны персидские лошадкина лунном камне век твоих атласных,когда тебя, соперницу метели,четыре ночи обвивал я в ласках.Как семена прозрачные, взлеталинад гипсовым жасмином эти веки.Искал я в сердце мраморные буквы,чтобы из них сложить тебе — навеки,навеки: сад тоски моей предсмертной,твой силуэт, навек неразличимый,и кровь твоя, пригубленная мною,и губы твои в час моей кончины.
II. Газелла о пугающей близости
Я хочу, чтоб воды не размыли тины.Я хочу, чтоб ветер не обрел долины.Чтобы слепли ночи и прозреть не смели,чтоб не знало сердце золотого хмеля,чтобы вол шептался с лебедой вечерней,чтоб, не видя света, умирали черви,чтобы зубы череп оголил в оскале,чтоб желтел их отблеск и на белой шали.Я слежу, как бьется ночь полуживая,раненой гадюкой полдень обвивая.Зелен яд заката, но я выпью зелье.Я пройду сквозь арки, где года истлели.Только не слепи ты чистой наготою —как игла агавы в лозах над водою.Дай тоской забыться на планете дальней —но не помнить кожи холодок миндальный.