Чтение онлайн

21*

спасенія вверенной ему арміи. Граф Растопчин, разгадав его намереніе, стал уверять, будтобы непріятель, овладев Москвою, не пріобретет никаких важных выгод, потому что большая часть казеннаго и частнаго имущества уже была вывезена из города, где оставалось неболее сорока тысяч жителей. Кутузов спорил с ним и казалось не признавал возможности пожертвовать Москвою. Говорят, будтобы Растопчин, между прочим, сказал, что „пожар отстоит Москву, как некогда отстоял ее Пожарскій.“ Впрочемъ—из разговора, (по всей веротности весьма любопытнаго), Кутузова с Растопчиным, на Поклонной горе, достоверно известно только то, чтб писал сам Растопчин о событіях 1812 года, во время пребыванія в своем поместье Ливне, в 1823 году25).

„Кутузов объявил мне—говорить Растопчинъ— что он решился здесь принять сраженіе. Я ноставил ему на вид, что местность в тылу его позидіи спускалась крутым обрывом к городу, и что войска наши, будучи принуждены отступать, смешаютея с неиріятелем в московских улицах; что, в таком случае, неостанется никакой возможности вывести армію из Москвы, и мы подвергнемся опасности потерять ее всю до последняго человека. Кутузов продолжал уверять, что его не заставят оставить эту позицію, но что, в случае отступленія, он двинется на Тверь. Когда-же я заметил, что там он не найдет продовольствія, он проговорился, что надлежало прикрыть Сіьвер. При этом он имел в виду только резиденцію правительства, не обращая вниманія на то, что, в случае пораженія витгенштейновых войск, главная армія не успела-бы придти в Петербург прежде Сен-Сира, и что Наполеон, по занятіи Москвы в сентябре, не мог предпринять поход к Петербургу, куда он пришел-бы неранее конца октября. К тому-же Кутузов, направясь на Тверь, отдалился-бы от ожидаемых им подкрепленій и предоставил-бы непріятелю всю страну до Чернаго моря. Я спросил у него, не думает-ли он идти на калужскую дорогу, куда были направлены жизненные припасы из внутренних губерній. Он отвечал уклончиво....26 27).

По возвращеніи Ермолова с рекогносцировки, когда он донес главнокомандующему о всех замеченных им невыгодах позиціи, Кутузов спросил у него: „нельзя-ли будет отступить с ней на калужскую дорогу,“ и получив в ответ, что „непріятель может помешать в том,** замолчал и в час по полудни уехал на квартиру для него приготовленную в деревне Филях. По видимому, Кутузов тогда уже составил план того фланговая движенія, которое, поставя нашу армію на сообщеніях Наполеона, было первым шагом к истребленію вражеских полчищ. На прощанье, Кутузов сказал на ухо принцу Евгенію виртемборгСКОму: „ici ma t`ete, fut-elle bonne ou mauvaise, ne doit s’aider que d’elle m'eme.“ (Теперь я должен положиться только на самаго себя, каков-бы я ни был, умен или прост). Вскоре после того, граф Растопчин, подойдя к принцу, сказал с жаром: „Еслибы спросили меня, чтб делать, я ответил-бы: разрушьте столицу прежде нежели уступите ее не-пріятелю: таково мненіе мое, как графа Растопчина, но как губернатору обязанный блюсти столицу, не могу подать такого мненія." По отбытіи Кузузова все разъехались(8).

Б тот-же день, к пяти часам по полудни, Кутузов собрал военный совет. Вопрос о судьбе Москвы решался в деревне Филях, где еще недавно сохранялась изба, в том самом виде, в каком она была во время совещанія 1812 года. Туда, в назначенный час, прибыли: Барклай деТолли, Дохтуров, Уваров, граф Остерман, Коновницын, Ермолов. Кайсаров, несколько позже— Толь. Беннигсена ждали до шести часов, после всех явился Раевскій, а Милорадович не нріехал, не имея возможности отлучиться из авангарда. Беннигсен открыл совещаніе вонросом: „Выгоднее-ли защищать Москву, или оставить ее непріятелю ?“ Но Кутузов, прервав его речь, изложил все невыгоды позиціи на Воробьевых горах, заметил, что пока сохранена армія, до тех нор остается надежда окончить усиешно войну, и предложить на обсужденіе совета другой вопрос: „ол;идать-ли нападеніе в невыгодной позиціи. или уступить ненріятелю Москву?" Барклай, с обычною ему правдивостью, отвечал, что сраженіе в защиту Москвы угрожало арміи совершенным пораженіем и советовал отступать но дороге ведущей к Нижнему-Новгороду. Иолковник Толь, признавая невыгоды избранной позиціи, предло;кил заня ть другую, правым крылом к селу Воробьевскому, a левым к новой калужской дороге, и по том, в случае надобности, отойти но старой калужской дороге. Ермолов был убежден, что следовало отступить, но зная общее настроеніе умов в народе и войске, подал голос в пользу обороны Москвы. Бенниг-сен оспаривал необходимость отступленія. „Стыдно—сказал онъ—отдать столицу без выстрела, да и не будет-ли эго сознаніем в потере Бородинскаго сраженія?" По его мненію, надлежало: „оставя один корпус на можайской дороге, перевести все остальныя войска на левое крыло, атаковать непріятеля с нраваго «фланга, и в случае неудачи, отступить по калужской дороге.“ Граф Остерман спросил у Беннигсена: „Ручаетесь-ли вы в успехе?" и нолучил в ответ: „Если-бы мы не сомневались в том, не был-бы собран военный совет, и вас вероятно не пригласили-бы сюда."

С мненіем Беннигсена согласились: Дохгуров, Уваров, Коновницын и Ермолов, а на стороне Барклая де-Толли были: Остерман, Раевскій и Толь. Кутузов заключил?» совещаніе, сказав: „«Te sens que je payerai les pots cass'es, mais je me sacrifie pour le bien de ma patrie. J’ordonne la retraite.“ (Я вижу, что мне придется поплатиться за все, по жертвую собою для блага отечества. Приказываю отступить) (!(). Утвердительно можно сказать, что, в тогдашних обстоятельствах, никто, кроме Кутузова, не мог-бы оставить Москву, не возбудив против себя общаго неудовольствія в народе и войске.

Оставляя Москву внезапно, без всякаго приготовленія к такому решительному шагу, надлежало обезпечить снабженіе арміи продовольствіем и принять меры для спасенія раненых, находившихся в городе, и для вывоза оттуда казеннаго и частнаго имущества. Доставка войскам жизненных припасов не могла представить затрудненій, потому что многіе транспорты с ировіаптом из подмосковных и низовых губерній заблаговременно были направлены к Серпухову, откуда с одинаковою удобностью могли перейти, как на калужскую, так и на рязанскую дорогу. Напротив того, для спасенія раненых оказалось недостаточно перевозочных средств, что заставило оставить в Москве несколько тысяч человек, немогших следовать за войсками (10). О вывозе огромнаго казеннаго имущества нельзя было и думать, и даже не успели истребить его: из дел Артиллерійскаго департамента оказывается, что мы бросили в Москве более полутораста орудій, до 80-ти тысяч ружей и пистолетов, из коих ноловина требовала починки, более GO-ти тысяч штук холоднаго оружія, 20 тысяч пудов пороха, 27 тысяч артиллерійских снарядов и на два с половиною милліона рублей различных коммиссаріагских запасов. А между тем граф Растопчин доносил Государю: „Все вывезено: Коммисаріат, Арсенал." Часть ручного оружія была разграблена при выступленіи из Москвы наших войск; все-же прочее, большею частью, негодное оружіе досталось непріятелю, либо истреблено огнем. Многіе из московских жителей, не смотря на благопріятныя известія из арміи и на уверенія Ростопчина, что непріятель не дойдет до столицы, заранее выехали оттуда; нрочіеже оставались в городе, частью из безпечности, частью по неименію средств к выезду. Кутузов, решась оставить Москву, приказал полиціймейстеру арміи Шульгину: „гнать всех на Рязань" (п).

По окончаніи совета-в Филях, Кутузов сделал роспоряженія к отступленію в следующуюже ночь по рязанской дороге. Оставляя Москву, Кутузов не мог победить овладевшей им скорби и по свидетельству находившаяся при нем Кайсарова несколько раз плакалъ.

Неменее взволнован, огорчен был граф Растопчин. Нет никакого повода сомневаться в его преданности Государю и любви к отечеству, хотя пылкость, упрямство и угодливость общественному мненію графа Растопчина иногда вовлекали его в необдуманные поступки. В 1812 году, народ наш, считая всю Европу ополчившеюся на Россію, видел во всяком не русском врага и подозревал всех иностранцев в измене, либо, по крайней мере, в злорадстве. Объявленія, или —так называемая—афиши Растопчина, в коих Французы и Немцы были представляемы в презрительном виде, могли скорее усилить, нежели разсеять предубежденія Москвичей. В этих-же афишах, Растопчин старался противодействовать слухам об успехе непріятельскаго нашествія преувеличенными известіями о победах наших войск. Но, вводя в заблужденіе жителей столицы, он и сам был обмануть отзывами Кутузова, который, соблюдая свое постоянное правило—несообща гь никому задуманных им соображеній—держал Растопчина в неизвестности о положеніи дел на театре войны и клялся своими седыми волосами, что Наполеон не дойдет до Москвы. Растопчин, с своей стороны, в самый день бородинской битвы, писал в афишах: „Жизнью отвечаю, что злодей в Москве не будет, и вот почему: в арміях 130 тысяч славнаго войска, 1800 пушек, и светлейшій князь Кутузов, истинно Государев избранный воевода русских сил и надо всеми начальник; у него, сзади непріятеля, генералы Тормасов и Чичагов, вместе 85 тысяч славнаго войска; генерал Милорадович из Калуги пришел в Можайск с 30-ю тысячами пехоты, 3,800 кавалеріи и 81-мя пушками пешей и конной артиллеріи. Граф Марков чрезъ три дня придет в Можайск с 2-і-мя тысячами паніей поенной силы, а остальные 7 тысяч вслед за ним. В Москве, н Клину, н Завидове, н Подольск!.. 14 тысяч пехоты 28). А если мало этого для погибели злодея, тогда уж скажу: „пу, Дружина Московская, пойдем и мы! И выведем сто тысяч молодцов, возьмем Иверскую Божію Матерь, да 150 пушек, и кончим дело все вместе. У ненріятеля-;ке своих и сволочи 150.000 человекъ“, и нроч. Даже 80-го августа, за два дня до прибытія нашей арміи к Москве, Растопчин уверял Москвичей. что светлейшій князь „стал на кренком месте, где ненріятель невдруг на него пойдет". На следующій день столица наполнилась ранеными—жертвами Бородинской битвы. Жители города, развлеченные нохвальным желаніем оказать но возможности помощь страдальцам, и успокоенные отзывами Растопчина, не могли однакоже не знать, что но ночам вывозили из города казенное имущество, и но тому все торопились уезжать. В Москве, большею частью, оставались только те, кому терять было нечего. Многіе из них. обрекши себя смерти, нріобщались Св. Таин. и по призыву Растопчина хотели идти с церковными хоругвями на Трехгорное поле. Разнесся слух. ч то сам престарелый митрополит Илатон явится на Тригорьт, либо на Поклонную гору, благословить русское онолченіе на решительную битву. И действительно —он готов был пожертвовать собою, и только лишь с трудом уговорили его. уже 31 августа (12 сентября), уехать в его мирное убежище — Вифанію (IS).

1 (13) сентября, в день совещанія в Филяхъ,

когда войска, уверенныя в предстоящем!» бою. располагались на но;шціи и сооружали укренлснія. казалось — вся Москва готовилась присоединиться к арміи. Жители толпами бежали в арсенал, где тогда раздавали оружіе даром, и потом с восклицаніями: „да здравствует наш батюшка, Александр Павлович!“ спешили на Три-горы. ожидая там найти военнаго губернатора. Наступил вечер. Москва более и более пустела. оставляемая своими обитателями, из коих одни, с оружіем в руках, отправились за Драгомиловскую заставу, a другіе, захватив образа и все. что могли унести с собою, уходили с своими семействами из города, куда глаза глядят, не зная, найдутъли где пристанище. Уже в ночи, граф Растопчин получить от князя Кутузова следующее письмо: „Непріятель, отделив колонны свои на Звенигород и Боровскь, и невыгодное здешнее местоноложеніе, вынуждают меня с горестію Москву оставить. Армія идет на рязанскую дорогу" Это

было первое определительное сведеніе о намереиіи Кутузова оставить Москву, полученное Растончиным только за несколько часов до появленія Французов в виду города. Как до полученія такого отзыва, Растопчин не имел права ни истреблять, ни вывозить из города многіе запасы, могшіе понадобиться для нашей арміи. то легко понять смущеніе и безпокойство его. До самой смерти своей, он не мог забыть, что Кутузов скрыл от него до последней минуты свой замысел, и тем поставил!» в безвыходное положеніе. Впрочем!», Растоичин распорядился с необыкновенною деятельностью: приказано было употребить все подводы, найденныя в городе, для вывоза больных и раненых; пожарныя команды со всем их снарядомъ отправлены во Владимір; разосланы полицейскія команды, под начальством расторопных офицеров, получиііших приказаніе разбивать бочки с вином на винном дворе, жечь барки с казенным и частним имуществом на Москве реке, истреблять всякаго рода запасы, а потом отправиться также во Владимір. Некогорые из полицейских служителей были оставлены в городе, для зажженія его по выступленіи арміи(13). Граф Растопчин, решаясь на такое дело, без ведома Государя, подвергал себя тяжкой ответственности; упреки, которыми в последствіи осыпали его тысячи людей, нотерявших последнее достояніе в московском пожаре, заставили его отречься от подвига, совершеннаго из ненависти к непріятелям отечества и неподлежащаго никакому суду, кроме суда потомства.

По высылке из Москвы полиціи и по отданіи приказанія о выводе московскаго гарнизона, граф Растопчин готовился сам выехать из города, но с самаго утра собралась на дворе его дома, (на Лубянке), густая толпа народа, которая, запрудив совершенно улицу, шумела и волновалась; многіе домогались, чтобы московскій главнокомандующій вел их на Три-горы против Французов. Граф Растопчин, выйдя на крыльцо, с полицейскими чиновниками, и сойдя вниз во двор, приказал привести туда доставленнаго на-разсвете к нему в дом из тюрьмы купеческаго сына Верещагина, который был заключен там за перевод на русски! язык, из гамбургской газеты, воззванія наполеонова, враждебнаго Россіи, и за чтеніе его своим знакомым. Прокричав на крыльце, что Верещагин изменник, злодей, что от него гибнет Москва, что его нужно казнить, Растопчин ири-казал офицерам полиціи рубить его. Несчастный упал, обагренный кровыо, и между тем, как Растопчин, чрез заднія ворота, ускакал на дрожках, неистовая чернь добила страдальца и, привязав его за ноги к хвосту лошади, потащила со двора на улицу. Говорят, будтобы Растопчин, совершив этот недостойный ноступок, приказал подвесть к себе какого-то Француза, поносившаго Россію. „Что касается до тебя—сказал онъ—прошу вперед относиться осторожнее на счет націи благосклонно принявшей тебя". Когда-же Француз стал оправдываться, главнокомандующій, заставя его замолчать, продолжал: „ступай, прощаю тебя, и когда нридут сюда разбойники, твои земляки, разскажи им, как наказывают у нас изменниковъ“ (14).

2 (14) сентября, Москва представляла зрелище величайших безпорядков. Люди дурнаго поведенія, пользуясь выездом полиціи, разсеялись по домам и в отсутствіи хозяев, брали все, что попадало под руку; другіе отправились в ряды с такою-же целью. Никто не мешал им; купцы зазывали солдата в свои лавки, предлагая им, что приглянется. „Пускай лучше наше добро достанется вам, нежели Французам", говорили они служивым. Глубокое молчаніе прерывалось только движеніем экипажей и повозок; от времени до времени раздавались неистовые крики в питейных домах и харчевнях. Во всем городе оставалось не более десяти тысяч жителей (,5).