Чтение онлайн

Еще можно, притворясь довольным и благодарным клиентом, закадрить хозяйку гостиницы, утомленную придирками постояльцев. Если у вас нет ни красоты, ни особого ума, стоит принять позу равнодушного одиночки: «И что я здесь делаю, зачем меня, индивидуалиста, сюда занесло?» Можно также выдумать себе баснословную биографию (проверять никто не станет). Хоть разного рода Тарзаны и подпортили репутацию клуба, именно в его добродушно-ребячливой атмосфере на свет проклюнулся кадреж по-республикански — свободный, не отягощенный комплексами, согретый эгалитарными иллюзиями этого братства набедренных повязок.

Другой важной площадкой, где после войны разыгрывается театр кадрежа, стали «surprise-party» (в просторечии «сюрпарт»), род суаре, пришедший в 50-х на смену «дейтингу». Разница в том, что теперь молодежь вместо того, чтобы стремиться в людные места, собирается в доме у кого-либо из приятелей и затевает танцы. Ничего общего с балами прошлого века: здесь юношество само организует прием, выбирает музыку… и дело обходится без дуэний. Виниловые пластинки и усовершенствование бытовой аппаратуры для работы с ними обеспечили возможность таких перемен.

Еще через десять лет появилась вечеринка, выдержанная в несколько ином стиле, — «бум», потом она сделалась шумнее и стала именоваться «сверхбумом», за ней последовали «скват» (от английского «squat» — «самовольный въезд в пустующий дом»); отдающая предпочтение саунд-трекам в стиле «техно», «тарахтелка» («Teuf», от французского звукоподражания, воспроизводящего тарахтение заводящегося автомобиля), переходящая в мега-или гигатарахтелку; надобно здесь упомянуть и такие разновидности того же явления, как «chouille» (что-то вроде сабантуя), «riboule» (посмехушка) и «bamboula» (от названия одного из негритянских барабанов). Отличаясь в деталях, все они не нарушали сути этой традиции праздника исключительно молодежного. Его приметы — игры, преимущественно требующие телесного контакта, приглушенный свет и алкоголь, немало способствующий флирту, каковой, если позволяет возраст, приобретает затем более конкретные формы в соседней комнате. Если же нет, парни ограничиваются шуточками мачистского толка, срывают с девушек шейные платки, сыплют им в волосы конфетти или древесные опилки.

Борис Виан в романе «Сколопендр и планктон» изобразил, как для кадрежа используется «surpart». Надо прийти туда поздно, когда праздник в разгаре, и перво-наперво определить, какие девушки свободны. «Девушка свободна, если она хорошенькая». Корчить из себя умника бесполезно: «Те, которые что-нибудь смыслят, уже замужем. Предложите ей с вами выпить. И все дела». Но тут важно действовать не абы как. Надо прихватить бутылку, спрятать ее в карман брюк, но так, чтобы горлышко торчало, и с видом заговорщика попросить ту, которую хочешь закадрить, сбегать за стаканом, если же до нее не доходит, шепнуть: «На двоих нам одного хватит».

Затем парень вслед за намеченной добычей проскальзывает в комнату, куда она в конце концов отправляется в поисках стакана. Выпивая, он проливает напиток на свой галстук, она помогает его промокнуть, для этого ему необходимо сесть, а тут уж легкого толчка хватает, чтобы заставить ее плюхнуться на колени молодого человека. «Примечание: речь идет исключительно о благопристойных «surprise-party», где блудят попарно, в отдельных комнатах, изолированных от танцевального зала по меньшей мере занавеской».

В этом-то контексте и зародился кадреж — не как практика, а как термин, который, будучи четко отделен от понятия «обольщение», позволит порассуждать о природе обоих этих явлений.

«Я вот уже целый час кадрюсь на Монмартре». Так в 1953 году это слово получило официальный статус в литературе, хотя для героя-повествователя из книги Альбера Симонена «кадриться» — значит прогуливаться, бесцельно шататься, не имея намерения встретить свободную девушку. А вот Жан-Пьер Моки осовременивает Тарзана: его орава друзей развлекается, приставая к девушкам на Елисейских Полях, а чтобы определить, кому из них «подсекать очередную рыбку», они мечут кости. В Льеже традиция, происхождение которой неизвестно, призывает молодых безработных под предлогом, будто там производится набор мастеров кадрежа, собираться на канале Альбера, чтобы бегать за девушками. Как бы там ни было, своим широким распространением этот термин обязан кинематографу, в особенности «Мастерам кадрежа» того же Моки (1959; по-русски иногда название фильма ошибочно переводится буквально: «Тральщики»). Одно время с его нынешним толкованием конкурировало другое, модное в 1960-х, согласно которому «кадриться» — значит «бродяжничать, слоняться по людным местам, по улицам», разумеется загрывая с женщинами (или с мужчинами, если речь идет о женщинах, но это встречается реже), «донимать их галантными приглашениями; приставать на ходу».

Начиная с 1950-х годов стали различать два типа любовного сближения в зависимости от его целей, используемых средств и грубости формы: обольщение в расчете на долговременную связь, играющее на чувствах, и кадреж, направленный на немедленное удовлетворение сексуальной потребности. Однако разграничение этих явлений зачастую выглядит недостаточно точным, а то и лицемерным. Смысл слова «кадреж» к тому же выдыхается, порукой тому словосочетание «грубый кадреж», которое иногда пускают в ход для его усиления. Главное отличие состоит в том, что цель кадрежа — секс, и только. «Кадрить — значит, не важно кого. Женщину, представительницу пола. «Авось перепадет», — скажет в этом случае мужчина, если будет искренен и прям». По определению Йолен де Лабинь, тот, кто кадрит, хочет поиметь женщину, а тот, кто соблазняет, — завоевать ее. Один идет на самое трудное, чтобы насладиться победой, другой — на самое легкое, чтобы пополнить свой список. Молодежь это различие все еще улавливает.

«Чтобы женщину обольстить, требуется больше времени и денег: надо ее сводить в ресторан, в кино, в театр, в Оперу, дарить ей подарки, преподносить цветы. А чтобы закадрить девушку, ее достаточно увидеть всего один раз, ну, или, допустим, несколько, но всегда ненадолго: постель — и все». Так объяснял эти вещи некто Растиньяк, 26 лет, юзер интернет-форума Dragueur.net, что примерно значит «Кадрежник».

В основе этого поведенческого противопоставления лежит различие в отношении ко времени и к бытию. Обольщение терпеливо, кадреж скоропалителен и экономен. Обольстителем движет смятение души, он жаждет в объятиях женщины забыть о пустоте своего существования. А кто кадрится, тому «достаточно поблудить между двумя рюмочками со служанкой из бара напротив», — уточняет де Лабинь. Он, приударяя за всеми женщинами, делает ставку на число.

Первым следствием такого разграничения является придание новой значимости обольщению, которое в христианской традиции ассоциируется с обманом, — это представление берет начало от Сатаны-соблазнителя и Евы-искусительницы. Даже Жан Бодрийяр еще не свободен от такого недоверия: «Обольщать значит умереть как реальность и воспроизвести самого себя в качестве приманки». Но отныне, продолжает он, обольщение стало необходимо для заключения браков, коль скоро их устройство больше не является делом семей. Забота о сохранении института брака обязывает делать различие между обольщением «с добрыми намерениями» и подлым обманом. Введенное в институционные рамки, обольщение обретает характер ритуала, тогда как пол — явление природное.

Как бы то ни было, поскольку брак больше не является единственной целью, то и обман не оборачивается такой драмой, как в старину. Короче говоря, отсутствие осязаемых последствий связи делает кадреж не столь драматичным. После войны беззаботность в сексуальных отношениях стала проявлением свободы, потребность в которой назрела. Вошли в моду плейбои и американские солдаты, эти «миллионеры в форме». Их никто не корил за их любовные победы. В сен-жерменских кабаре ценились вызывающие манеры. Дамы в вечерних платьях «обожают, когда славная грязная пятерня лапает их атласности», — говорит персонаж Марка Дольница, заверяя, что с герцогинями он на «ты» и «звонко шлепает их по заду», тогда как герой Алибера, присюсюкивая, напевает-нашептывает щеголихам, приходящим поякшаться со сбродом, «самую чудовищную похабщину». Феминистская реакция на все это окажется более чем запоздалой.

Здесь мы снова возвращаемся к теме сексуальной революции: противозачаточные таблетки и пенициллин сделали 1960–1970 годы, вплоть до появления СПИДа, единственной эпохой, когда случайная связь при условии некоторых предосторожностей могла обойтись без печальных и необратимых последствий. Если бы не это, кадреж в его нынешнем понимании не мог бы так широко войти в молодежный обиход. Филипп Ариес говорит в этой связи, что сексуальность «отстоялась» до прозрачности, оставив в осадке «продолжение рода и любовь в старом смысле слова и избавившись от сентиментальных включений, некогда приближавших эти связи к дружбе». Экспрессия глубоких импульсов позволяет «упоенно растворяться в переживаемом мгновении подобно тому, как вечность растворяется в оргазме».