Чтение онлайн

Гоголь-романтикъ.

Вс перечисленныя произведенія и нкоторые мелкіе безымянные отрывки доказываютъ, насколько сильно былъ Гоголь захваченъ романтизмомъ: вс виды этого направленія [80] его захватили, — зналъ онъ и идеалистическія настроенія "прекрасгой души", увлекался онъ, подобно многимъ романтикамъ (напр. Марлинскому), и образами крупныхъ героевъ, превышающихъ своей душой размры обыкновеннаго человка ("Разбойники", "Гетманъ"). Наконецъ, слдуя романтикамъ, съ наслажденіемъ почерпалъ онъ сюжеты для своихъ произведеній изъ исторіи и области народныхъ преданій, особенно суеврныхъ разсказовъ, извлекая оттуда фантастическое, сверхъестественное…

Гоголь въ Петербург. Первыя разочарованія. Поздка Гоголя за границу.

Въ 1828 году Гоголь пріхалъ въ "завтный" Петербургь, куда его такъ тянуло съ дтства. "Здсь дйствительность сразу рядомъ тяжкихъ ударовъ умряетъ горячій пылъ его юношескихъ мечтаній: "вмсто квартиры съ окнами на Неву, какъ мечталъ Гоголь, приходится довольствоваться скромнымъ помщеніенъ въ верхнемъ этаж густонаселеннаго дома въ одной изъ весьма прозаическихъ улицъ" (Шенрокъ). Дороговизна столичной жизни его ошеломила; рекомендательныя письма Трощинскаго не принесли ему той пользы, на которую разсчитывали онъ и его мать. Ювош, избалованному довольствомъ домашней жизни и лаской нжно-любящей матери, пришлось узнать лишенія: всю зиму принужденъ онъ былъ «отхватать» въ лтней шинели и отказать себ въ удовольствіи посщать театръ. Его, наивнаго провинціала, поразилъ холодъ и эгоизмъ столичныхъ обывателей. [81] "Скажу вамъ, — пишетъ онъ матери, — что Петербургъ мн показался вовсе не такимъ, какъ я думалъ. Я его воображалъ гораздо красиве, великолпне, и слухи, которые распускали другіе о немъ, также лживы. Жить здсь несравненно дороже, нежели думали. Это заставляетъ меня жить, какъ въ пустын: я принужденъ отказаться отъ лучшаго своего удовольствія — видть театръ". Не понравились ему и люди петербургскіе: они не имли ничего типическаго; [82] иностранцы, живущіе здсь, слишкомъ обрусли, — русскіе «объиностранились». "Тишина (въ Петербург), — разсказываетъ онъ, — необыкновенная, никакой духъ не блеститъ въ народ,- все служащіе, да должностные; вс толкуютъ о своихъ департаментахъ, да коллегіяхъ, — все погрязло въ трудахъ, въ которыхъ безплодно издерживается жизнь ихъ". Очевидно, и чиновничья карьера, въ глазахъ Гоголя, потеряла теперь весь ореолъ "великаго служенія родин" и обратилась въ «безплодное», срое существованіе. Это было новое разочарованіе для молодого энтузіаста. Съ лихорадочной поспшностью ищетъ онъ себ новаго поприща дятельности, и ненадолго останавливается на мысли поступить въ актеры. Онъ даже рискнулъ подвергнуться испытанію, "но его чтеніе, выразительное, совершенно естественное и чуждое всякой ложной аффектаціи, произвело неблагопріятное впечатлніе на тогдашнихъ театральныхъ аристарховъ. Гоголь зaмтилъ это самъ, и посл испытанія не явился за отвтомъ (Шенрокъ). Затмъ онъ ршился испробовать счастья на поприщ литературномъ и выпустилъ на свой счетъ въ свтъ свою идиллію "Ганцъ Кюхельгартенъ", скрывъ свою фамилію подъ псевдонимомъ "В. Алова". [83] Произведеніе было встрчено критикой очень враждебно, и юный авторъ уничтожилъ свое первое "дтище", отобравъ изъ магазиновъ нераспроданные экземпляры. И напечатаніе этой слабой поэмы, и сожженіе ея, — все очень характерно для пониманія Гоголя: съ этой стороны, видно и самомнніе его, выразившееся въ переоцнк своего таланта, — съ другой стороны, болзненное самолюбіе, не терпящее осужденія. Онъ надялся, что "Ганцъ Кюхельгартенъ" сразу выдвинетъ его въ ряды замтныхъ писателей, — этому произведенію онъ, очевидно, придавалъ очень большое значеніе. Понятно поэтому, что неудача «Ганса» сильно потрясла его; онъ даже внезапно ршился покинуть Россію и ухать за границу. Это ршеніе было такъ неожиданно для него самого и его родственниковъ, что впослдствіи, затрудняясь самъ дать себ ясный отчетъ въ своемъ поступк, онъ ршился даже оправдать его вымышленными фактами. Впрочемъ, въ томъ характерномъ письм къ матери, въ которомъ онъ объяснилъ ей свое бгство изъ Россіи необходимостью спасти себя отъ какой-то безнадежной любви, слышатся искреннія страданія юнаго безпокойнаго сердца, все еще не примиряющагося съ мелочной, прозаическою жизнью обыкновевныхъ «существователей». Неудачи своихъ первыхъ шаговъ на житейскомъ поприщ религіозный юноша объясняетъ даже проявленіемъ мудрой воли Божьей. "Я чувствую налегшую на меня справедливымъ наказаніемъ тяжкую десницу Всемогущаго!" — писалъ онъ матери. Волей Бога объяснялъ онъ и свою неожиданную поздку на чужбину: "Онъ указалъ мн путь въ зеемлю чуждую, чтобы я тамъ воспиталъ свои страсти въ тишин, въ уединеніи, въ шум вчнаго труда и дятельности, чтобы я самъ по нсколькимъ ступенямъ поднялся на высшую, откуда бы былъ въ состояніи разсевать благо и работать на пользу міра". Онъ опять повторяетъ, что не хочетъ «пресмыкаться» въ жизни. Онъ утшаетъ свою мать, говоритъ, что ему нужно "передлать себя", переродиться, оживиться новою жизнью, "расцвсть силою души въ вчномъ труд и дятельности", чтобы найти не личное счастье, a возможность посвятить свою жизнь для счастья и блага себ подобныхъ". Мы видли уже, что съ этими же «мечтами» носился Гоголь еще въ бытность свою въ Нжин.

Гоголь заграницей. Идеалы древней Руси и міросозерцаніе Гоголя.

Гоголь заграницей выжилъ только мсяцъ, — онъ соскучился по родин, изъ которой бжалъ, да и тоска попрежнему его мучила здсь: его юную душу попрежнему мучилъ разладъ. Въ письм изъ-заграницы онъ пространно исповдуется передъ матерью. Онъ стуетъ, что Богъ, "создавъ такое единственное, или, по крайней мр, рдкое въ мір сердце, какъ его, создавъ такую душу, пламенющую жаркою любовью ко всему высокому и прекрасному, облекъ ее въ такую грубую оболочку. Это бореніе тла и духа, такъ мучительно выразившееся въ юной душ Гоголя, — было главнымъ содержаніемъ духовной жизни древней Руси; многихъ оно вело тогда къ аскетизму, подвижничеству, отреченію отъ земли. Это роковое наслдство досталось въ удлъ Гоголю. Юношей, еще мало вдающимъ жизнь, онъ узналъ уже т духовныя страданія, которыми жили и питали свою душу подвижники древией Руси. Подобно имъ, Гоголь-юноша больше всего интересуется своей душой, копается въ ней, бичуетъ себя за ея недостатки. Онъ спрашиваетъ Бога, зачмъ Онъ допустилъ въ его душ такую страшную смсь противорчій, упрямства, дерзкой самонадянности и самаго униженнаго смиренія…

Гоголь на служб. "Вечера на хутор близъ Диканьки".

Душевная борьба помшала ему заинтересоваться заграничной жизнью, и потому никакихъ особыхъ впечатлній его поздка ему не принесла. Вернувшись въ Петербургъ въ первыхъ мсяцахъ 1830 года, онъ поступилъ на службу въ департаментъ удловъ. Эта казенная служба слишкомъ отличалась отъ того "служенія" родин, о которомъ мечталъ Гоголь, — естественно, что онъ не чувствовалъ себя удовлетвореннымъ. Даже жалованья чиновничьяго ему не хватало на существованіе. Приходилось давать частные уроки, заниматься гувернерствомъ и заказной литературной работой. Въ поискахъ средствъ къ существованію, Гоголь остановился на счастливой мысли пустить въ литературный оборотъ свои знанія малороссійской жизни. Онъ замтилъ, что петербургская читающая публика, подъ вліяніемъ господствующихъ въ тогдашней литератур романтическихъ вкусовъ, обнаружила интересъ къ знакомству съ жизнью различныхъ народовъ ("couleur locale"), — она узнала кавказскихъ горцевъ по Марлинскому, Пушкину и Лермонтову, крымскихъ татаръ и бессарабскихъ цыганъ — по Пушкину. Немного познакомилась она съ Малороссіей по произведенію Пушкина: «Полтава». Гоголю суждено было полне и глубже ознакомить ее съ поэтической стороной жизни Украйны. Въ поискахъ "хлба", принялся онъ за сочиненіе своихъ "Вечеровъ на хутор близъ Диканьки" — и, неожиданно для себя, завоевалъ этими веселыми поэтическими разсказами не только "хлбъ", но и «славу»… Этимъ разсказамъ онъ никогда не придавалъ большого значенія, такъ какъ его мучительная душевная борьба въ нихъ не отразилась, — ему дороже былъ его неудачный "Гансъ Кюхельгартенъ" — произведеніе, въ которое онъ вложилъ всю свою душу.

Работа Гоголя надъ повстями.

Впрочемъ, если онъ самъ мало интересовался своими бытовыми разсказами, онъ писалъ ихъ очень добросовстно: онъ не довольствовался своими знаніями Малороссіи, своей богатой фантазіей, — для своихъ разсказовъ онъ старательно собиралъ факты и матеріалы; мать его, друзья и знакомые, оставшіеся на родин, доставляли ему въ столицу свднія, пополняющія его знанія малороссійской жизни. [84] Эти матеріалы, дйствительно, сослужили Гоголю большую службу, — они придали его веселымъ разсказамъ ту этнографическую полноту и содержательность, которыя отмчены были сразу русской крвтикой.

Гоголь въ апоге славы. Вліяніе Пушкина на а) литературное развитіе Гоголя;

Высокую художественность гоголевскихъ разсказовъ оцнили выдающіеся русскіе писатели того времени: Жуковскій, Пушкинъ, Плетневъ, Дельвигь. Они сблизились съ нимъ и ввели его въ кругъ тогдашнихъ русскихъ литераторовъ. Попалъ Гоголь и въ салонъ фрейлины Смирновой, гд собирались лучшіе русскіе умы того времени и выдающіеся иностранные дипломаты. Пушкинъ былъ душой этого салона. Подружился онъ съ Віельгорскими. Въ 1832 году Гоголь здилъ на родину и по дорог остановился въ Москв; здсь онъ сошелся съ Погодинымъ, Шевыревымъ, семьей Аксаковыхъ. "Посл долгихъ неудачъ Гоголь вдругъ испыталъ какое-то фантастическое, волшебное счастье: онъ сразу почувствовалъ себя перенесеннымъ въ высшія сферы литературнаго міра (Шенрокъ). Несомннно, подъ впечатлніемъ удачи, Гоголь забылъ надолго свои душевныя страданія, къ тому же онъ всецло подпалъ подъ вліяніе Пушкина, [85] который съ любовью занялся литературнымъ и умственнымъ развитіемъ талантливаго «самородка». Онъ указывалъ Гоголю, что надо прочесть, объяснялъ Гоголю характерныя черты его таланта и ршительно повелъ его на путь художественнаго реализма. "Изображеніе отрицательныхъ сторонъ русской дйствительности" — вотъ дорога, которую указалъ Гоголю Пушкинъ.

b) философское; с) политическое. Блестящій періодъ творчества Гоголя.

Въ уравновшенной душ нашего великаго поэта не было мста для той борьбы, которая мучила Гоголя: мы видли, что Пушкинъ сумлъ и въ жвзни, и въ творчеств примирить плоть и духъ. Неизвстно, открывалъ ли Гоголь передъ Пушкинымъ тайники своей души но, несомннно, если бы онъ это и сдлалъ, онъ не встртилъ бы сочувствія себ со стороны "пвца земли". Вроятно, оказалъ вліяніе Пушкинъ и на политическое міровоззрніе Гоголя. "Націоналистъ" по убжденіяяъ, врящій въ Россію и примирившійся съ русской дйствительносгью, Пушкинъ такіе же взгляды привилъ Гоголю. Сдлать это тмъ боле было легко, что Гоголь самъ шелъ къ такому міросозерцанію. И вотъ, взгляды "оффиціальной народности", отчасти «славянофильство» были прочно усвоены Гоголемъ. Вра въ незыблемость "православія, самодержавія и народности" вошла въ его міросозерцаніе. Впрочемъ, подобно Пушкину, онъ не примкнулъ цликомъ ни къ правительству, ни къ славянофиламъ, не сдлался пропагандистомъ ихъ взглядовъ, по крайней мр, въ первый періодъ своей жизни. Нсколько въ сторон остался Гоголь отъ философскихъ и политическихъ настроеній эпохи. Подъ вліяніемъ своихъ новыхъ петербургскихъ друзей-писателей, онъ съ головой окунулся въ литературную жвзнь; онъ сталъ теперь серьезне смотрть на занятія литературой; издавъ свои «Вечера» въ свтъ въ 1831 году, подъ псевдонимомъ "Рудаго Панька", онъ въ 1832 году, по совту Пушкина, берется за сочиненіе большой бытовой комедіи изъ русской жизни. Кром того, старательно изучаетъ русскую литературу, старается выяснить себ сущность и цли искусства, занимается исторіей [86] … Вообще семь лтъ (1829–1836), проведенные имъ въ Петербург въ обществ Пушкина, были блестящей порой его жизни и творчества: въ этотъ періодъ времени развернулся его таланть, — онъ написалъ "Вечера на хутор", въ 1835 году «Арабески», «Миргородъ» (въ этотъ сборникъ вошла и повсть "Тарасъ Бульба"), "Повсть о томъ, какъ поссорился Иванъ Ивановичъ съ Иваномъ Никифоровичемъ", "Старосвтскіе помщики", "Записки сумасшедшаго", «Женитьбу», «Ревизора» (написанъ въ 1835 г., поставленъ на сцену 19 апрля 1836 г.), задумалъ и началъ "Мертвыя души", критическія и теоретическія статьи о русской литератур и искусств,- словомъ, сказалъ почти все, что онъ имлъ сказать, и затмъ только передлывалъ передумывалъ и дополнялъ сказанное или задуманное раньше" (Котляревскій). Его творческій геній роковымъ образомъ померкъ со смертью Пушкина.

Гоголъ-профессоръ. «Ревзоръ». Отношеніе Гоголя къ своему произведенію.

Въ эти семь лтъ многое перемнилось въ жизни Гоголя, — онъ изъ чиновника сдлался педагогомъ — преподавателемъ исторіи въ Патріотическомъ институт, потомъ даже профессоромъ всеобщей исторіи въ С.-Петербургскомъ уннверситет. Этотъ выборъ карьеры оказался очень неудачнымъ, — къ отвтственнымъ обязанностямъ профессора Гоголь былъ не подготовленъ, одного таланта и блестящаго воображенія было мало тамъ, гд не было знанія, — немудрено поэтому, что годъ его профессорства былъ очень ему тяжелъ. Эта новая неудача была большимъ ударомъ для впечатлительнаго самолюбія писателя. Но она имла и хорошіе результаты, — она приковала Гоголя къ литератур. Онъ испробовалъ нсколько путей, везд терплъ неудачи: оставался одинъ — писательство. Но любопытно, что не своими литературными успхами недоволенъ былъ онъ: друзья-писатели, петербургскіе и московскіе, носили его на рукахъ; публика читала нарасхватъ его произведенія; критика русская, вообще недоброжелательная, тоже заинтересовалась новымъ свтиломъ, — но Гоголю всего этого было мало. Судя по его письмамъ, онъ все еще мечталъ о какомъ-то "большомъ дл". [87] Пушкинъ указывалъ ему, что это "большое дло" можно было сдлать литературой, что обличеніе недостатковъ родной русской жизни — тоже дло немаловажное, но, должно быть, ему не удалось разубдить Гоголя. Вотъ почему и «Ревизоръ», [88] имвшій большой успхъ и въ то же время вызвавшій озлобленіе въ широкихъ кругахъ русской публики, принесъ Гоголю больше горя, чмъ радости. Произошло это потому, что "на сцену Гоголь смотрлъ не какъ авторъ заурядной театральной пьесы, котораго полное торжество заключается въ радушномъ пріем и рукоплесканіяхъ публики, но съ затаеннымъ страхомъ и глубокою скорбью за судьбу своего созданія, въ которое онъ положилъ свою душу, свои лучшія, благороднйшія стремленія" (Шенрокъ). Театръ ломился, когда давали «Ревизора», но многіе осуждали пьесу за дерзкую критику русской жизни. Гоголь былъ пораженъ тмъ, какое впечатлніе произвела на русское общество его пьеса: "Господи Боже! — жаловался онъ. — Ну, если бы одинъ, два ругали, ну, и Богъ съ ними, a то вс, вс!" Измученный и потрясенный своей «неудачей», Гоголь узжаетъ за границу, чтобы тамъ отдохнуть и успокоиться. Онъ убдился теперь, что та публика, которой онъ съ юности рвался «служить», не понимала его, относилась къ нему враждебно… Къ тому же, и самъ Гоголь разочаровался въ той пьес, которая недостаточно ясно выразила его основную мечту, — онъ хотлъ "проповдывать", «морализировать», когда писалъ своего «Ревизора», a оказался «обличителемъ». Произошло это потому, что "великій художникъ, — воспитанникъ Пушкина, побдилъ въ Гогол «моралиста». Увлеченный сюжетомъ «Ревизора», сюжетомъ, который былъ ему подаренъ Пушкинымъ, Гоголь предоставилъ свободу своему юмору, — и, въ результат, получилась сатира, поражавшая въ сердце всю тогдашнюю русскую дйствительность, съ ея централизаціей, съ ея чиновничествомъ и произволомъ. [89] Гоголь не мтилъ такъ глубоко, — онъ ничего не имлъ противъ строя тогдашней русской жизни, — онъ хотлъ лишь изобличить пороки отдльныхъ лицъ, которыя своими личными недостатками вносили дисгармонію въ систему, вообще превосходную, не нуждающуюся въ реформахъ. Говоря словами Капниста онъ стоялъ на той точк зрнія, которая утверждала, что "законы святы, да исполнители — лихіе супостаты", что вся бда не въ порядкахъ, a въ душевныхъ качествахъ отдльныхъ людей. Эта точка зрнія на русскую жизнь проводилась и Карамзипымъ, и Жуковскимъ, и отчасти Пушкинымъ… Жандармъ, появляющійся въ конц комедіи съ извстіемъ, что настоящій ревизоръ пріхалъ и зоветъ къ отвту порочныхъ чиновниковъ, игралъ въ глазахъ Гоголя слишкомъ большую роль, — онъ оправдывалъ строй русской жизни, указывалъ, что порокъ наказывается и въ Россіи. Но эта мораль пьесы оказалась слишкомъ блдна, — ея никто не замтилъ, ея не поняли, — и это было больно Гоголю.

Объясненіе Гоголемъ смысла пьесы. Значеніе смха.

Въ развязк «Ревизора» онъ самъ объяснилъ истинный смыслъ своей комедіи. Въ уста "перваго комическаго актера" вложилъ онъ свои мысли, свои взгляды. "Нтъ такого города на Руси, говорилъ Гоголь его устами, гд бы вс чиновники были порочны. Слдовательно, не надо буквально понимать всего изображеннаго, не надо угадывать живыхъ людей въ изображенныхъ герояхъ. Авторъ изобразилъ "душевный городъ" — т. е. человческую душу вообще, и вс «чиновники», и жители этого города — это олицетворенія пороковъ, съ которыми долженъ бороться человкъ, — иначе ждетъ человка страшная кара. "Будто не знаете, кто это ревизоръ? Что прикидываться? Ревизоръ этотъ — наша проснувшаяся совсть, которая заставитъ насъ вдругъ и разомъ взглянуть во вс глаза на самихъ себя. Передъ этимъ ревизоромъ ничто не укроется, потому что по Именному Высшему повелнію онъ посланъ". Совсть — "настоящій ревизоръ" — "Хлестаковъ — втреная свтская совсть, продажная, обманчивая совсть; Хлестакова подкупятъ какъ разъ наши же, обитающія въ душ нашея, страсти… Не съ Хлестаковымъ, но съ настоящимъ ревизоромъ оглянемъ себя! Клянусь, душевный городъ нашъ ст`oитъ того, чтобы подумать о немъ, какъ думаетъ добрый государь о своемъ государств. Благородно и строго, какъ онъ изгоняетъ изъ земли своей лихоимцевъ, изгонимъ нашихъ душевныхъ лихоимцевъ! Есть средство, есть бичъ, которымъ можно выгнать ихъ. Смхомъ, мои благородные соотечественники! Смхомъ, котораго такъ боятся вс низкія наши страсти! Смхомъ, который созданъ на то, чтобы смяться надъ всмъ, что позоритъ истинную красоту человка. Возвратимъ смху его настоящее значеніе! Отнимемъ его y тхъ, которые обратили его въ легкомысленное свтское кощунство надъ всмъ, не разбирая ни хорошаго, ни дурного!.. Не возмутимся духомъ, если бы какой-нибудь разсердившійся городничій, или, справедливе, самъ нечистый духъ, шепнулъ его устами: "что сметесь? надъ собой сметесь!" [90] Гордо скажемъ ему: "Да, надъ собой смемся, потому что слышимъ приказанье Высшее быть лучшими другихъ!.. Не пустой я какой-нибудь скоморохъ, созданный для потхи пустыхъ людей, но честный чиновникъ великаго Божьяго государства, и возбудилъ въ васъ смхъ, — не тотъ безпутный, которымъ пересмхаютъ въ свт человкъ человка, который рождается отъ бездльной пустоты празднаго времени, но смхъ, родившійся отъ любви къ человку. Дружно докажемъ всему свту, что въ Русской земл все, что ни есть, отъ мала до велика, стремится служить Тому же, Кому вс должны служить на земл,- несется туда, кверху, къ Верховной вчной красот".

Понятно, какъ оскорбительно было Гоголю сознать, что никто въ автор «Ревизора» не увидлъ "честнаго чиновника великаго Божьяго государства" — проповдника добра, — a усмотрли или скомороха-шута, потшника толпы, или либерала-обличителя, или просто суроваго и несправедливаго судью-самозванца. Онъ убдился, что его опять не поняли читатели, и онъ сталъ защищать себя отъ многочисленныхъ и разнообразныхъ обвиненій, — особенно, отъ обвиненій въ томъ, что хотлъ унизить Россію. [91] "Если бы это была правда, — писалъ онъ Прокоповичу, — то хуже ("Ревизора") на Руси мн никто не могъ нагадить. Но, слава Богу, это — ложь… Мн страшно вспомнить обо всхъ моихъ мараньяхъ. Они въ род грозныхъ обвинителей являются глазамъ моимъ. Забвенья, долгаго забвенья проситъ душа. И если бы появилась такая моль, которая съла бы вс экземпляры «Ревизора», a съ ними «Арабески», «Вечера» и всю прочую чепуху, и обо мн въ теченіе долгаго времени ни печаталъ, ни изустно не произносилъ никто ни слова, я бы благодарилъ судьбу". Онъ охладлъ къ «Ревизору», какъ прежде къ "Гансу Кюхельгартену", и успокоенія искалъ, какъ и раньше, въ заграничномъ путешествіи.

"Пророку нтъ славы въ отчизн" — писалъ онъ Погодину незадолго до отъзда, выражая въ этихъ словахъ все свое самомнніе и презрніе къ русской «черни». Но его все не оставляла мысль, что онъ совершитъ нчто великое: называя вс свои сочиненія (въ томъ числ и "Ревизора") «ученическими», онъ восклицалъ: "пора, пора, наконецъ, заняться дломъ!".

Гоголь заграницей.

Гоголь заграницей, въ періодъ 1836–1841 гг. — "большая загадка, которую, вроятно, не разъяснятъ никакіе біографическіе матеріалы и даже личвыя признанія поэта. Въ этой сложной душ, полно противорчій, совершалось за этотъ періодъ времени то таинственное бореніе, которое художника, въ конц концовъ, обратило въ моралиста и богослова, и въ юморист-бытописател заставило вновь проснуться съ подновленной силой старое романтическое міросозерцаніе. Это было бореніе сначала очень радостное, полное вдохновеннаго восторга, a въ конц совсмъ болзненное, истомившее художника и физически, и нравственно (Котляревскій).