История русской словесности. Часть 3. Выпуск 1
Шрифт:
Комическое фантастическое.
Такимъ образомъ, «чудесное», фантастическое, иметъ въ повстяхъ Гоголя самые различные оттнки — отъ комическаго до ужаснаго. Какъ примръ комическаго-фантастическаго, можно привести хотя бы участіе чорта въ повсти "Ночь передъ Рождествомъ".
"Морозъ увеличился, и вверху такъ сддалось холодно, что чортъ перепрыгивалъ съ одного копытца на другое и дулъ себ въ кулакъ, желая сколько-нибудь отогрть мерзнувшія руки. Немудрено, однакожъ, и озябнуть тому, кто толкался отъ утра до утра въ аду, гд, какъ извстно, не такъ холодно, какъ y насъ зимою, и гд надвши колпакъ и ставши передъ очагомъ, будто въ самомъ дл кухмистръ, поджаривалъ онъ гршниковъ съ такимъ удовольствіемъ, съ какимъ, обыкновенно, баба жаритъ на Рождество колбасу…
…Вдьма сама почувствовала, что холодно, несмотря на то, что была тепло одта; и потому, поднявши руки кверху, отставила ногу и, приведши себя въ такое положеніе, какъ человкъ, летящій на конькахъ, не сдвинувшись ни однимъ суставомъ, спустилась по воздуху, будто по ледяной покатой гор, и прямо въ трубу.
…Чортъ такимъ же порядкомъ отправился вслдъ за ней. Но такъ какъ это животное проворне всякаго франта въ чулкахъ, то немудрено, что онъ нахалъ при саномъ вход въ трубу на шею своей любовницы, и оба очутились въ просторной печк между горшками".
Какъ примръ прекрасно-фантасшическаго можно привести разсказъ о появленіи русалки ("Майская ночь"):
"Неподвижный прудъ подулъ свжестью на усталаго пшехода и заставилъ его отдохнуть на берегу. Все было тихо; въ глубокой чащ лса слышались только раскаты соловьевъ. Непреодолимый сонъ быстро сталъ смыкать ему зеницы; усталые члены готовы были забыться и онмть, голова клонилась… "Нтъ, этакъ я засну еще здсь!" говорилъ онъ, подымаясь на ноги и протирая глаза. Оглянулся. Ночь казалась передъ нимъ еще блистательне. Какое-то страшное, упоительное сіяніе примшалось къ блеску мсяца. Никогда еще не случалось ему видть подобнаго. Серебряный туманъ палъ на окрестность. Запахъ отъ цвтущихъ яблонь и ночныхъ цвтовъ лился по всей земл. Съ изумленіемъ глядлъ онъ въ неподвижныя воды пруда; старинный господскій домъ, опрокивувшись внизъ, виденъ былъ въ немъ чистъ и въ какомъ-то ясномъ величіи. Вмсто мрачныхъ ставней глядли веселыя стеклянныя окна и двери. Сквозь чистыя стекла мелькала позолота… И вотъ почудилось, будто окно отворилось. Притаивши духъ, не дрогнувъ и не спуская глазъ съ пруда, онъ, казалось, переселился въ глубину его и видитъ: прежде выставился въ окно блый локоть, потомъ выглянула привтливая головка, съ блестящими очами, тихо свтившими сквозь темнорусыя волны волосъ, и оперлась на локоть. И видитъ: она качаетъ слегка головою, она машетъ, она усмхается. Сердце его вдругъ забилось… Вода задрожала… Длинныя рсницы ея были полуопущены на глаза. Вся она была блдна, какъ полотно, какъ блескъ мсяца, но какъ чудна, какъ прекрасна! Она засмялась…".
Грандіозно-фадтастическое.
Какъ примръ грандіозно-фантастическаго, можно привести описаніе чудеснаго витязя-призрака, заснувшаго волшебнымъ сноаъ на вершинахъ Карпатъ:
"Но кто середи ночи, — блещутъ, или не блещутъ звзды, детъ на огромномъ ворономъ кон? Какой богатырь съ нечеловческимъ ростомъ скачетъ подъ горами, надъ озерами, отсвчивается съ исполинскимъ конемъ въ недвижныхъ водахъ, и безконечная тнь его страшно мелькаетъ по горамъ? Блещутъ чеканенныя латы; на плеч пика; гремитъ при сдл сабля; шеломъ надвинутъ; усы червютъ; очи закрыты; рсницы опущены — онъ спитъ и, сонный, держитъ повода; и за нимъ сидитъ на томъ же кон младенецъ-пажъ, и также спитъ и, сонный, держится за богатыря. Кто онъ? Куда, зачмъ детъ? Кто его знаетъ? He день, не два уже онъ перезжаетъ горы. Блеснетъ день, взойдетъ солнце, — его не видно; изрдка только замчали горцы, что по горамъ мелькаетъ чья-то длинная тнь, a небо ясно, и туча не пройдетъ по немъ. Чуть же ночь наведетъ темноту, снова онъ виденъ и отдается въ озерахъ, и за нимъ, дрожа, скачетъ тнь его. Уже прохалъ много онъ горъ и взъхалъ на Криванъ. Горы этой нтъ выше между Карпатами: какъ царь, подымается она надъ другими. Тутъ остановился конь и всадникъ, и еще глубже погрузился въ сонъ, и тучи, спустясь, закрыли его".
Ужасно-фантастическое.
Какъ примръ ужасно-фантастическаго можно привести разсказъ о смерти колдуна изъ той же повсти "Страшная Месть":
"Ухватилъ всадникъ страшною рукою колдуна и поднялъ его на воздухъ. Вмигъ умеръ колдунъ и открылъ посл смерти очи; но уже былъ мертвецъ и глядлъ, какъ мертвецъ. Такъ страшно не глядитъ ни живой, ни воскресшій. Ворочалъ онъ по сторонамъ мертвыми глазами, и увидлъ поднявшихся мертвецовъ отъ Кіева, и отъ земли Галичской, и отъ Карпата, какъ дв капли воды схожихъ лицомъ на него.
Блдны, блдны, одинъ другого выше, одинъ другого костистй; стали они вокругъ всадника, державшаго въ рукахъ страшную добычу.
Еще разъ засмялся рыцарь, и кинулъ ее въ пропасть. И вс мертвецы вскочили въ пропасть, подхватили мертвеца и вонзили въ него свои зубы. Еще одинъ всхъ выше, всхъ страшне, хотлъ подняться изъ земли, но не могъ, не въ силахъ былъ этого сдлать — такъ великъ выросъ онъ въ земл…
Слышится часто по Карпату свистъ, какъ будто тысяча мельницъ шумитъ колесами на вод,- то въ безвыходной пропасти, которой не видалъ еще ни одинъ человкъ, мертвецы грызутъ мертвеца"…
Съ такимъ же разнообразіемъ очерчены въ этихъ повстяхъ и т лица, которыя играютъ главную роль во всхъ этихъ фантастическихъ происшествіяхъ. Особенно выдающуюся роль играетъ въ нихъ дьяволъ, затмъ колдуны и вдьмы.
Дьяволъ въ повстяхъ.
Дьяволъ представленъ то въ вид безшабашнаго кутилы-парня, который пропиваетъ все, даже свою свитку ("Сорочинская Ярмарка"), то въ вид чудовища, или цлаго сонма безобразныхъ чудовищъ [106] ("Пропавшая Грамота"), то въ вид франта-любезника, подшучивающаго съ людьми и легко попадающаго впросакъ [107] ("Ночь передъ Рождествомъ"), то въ вид "нечистой силы", морочащей людей и пугающей ихъ [108] ("Заколдованное мсто").
106
"…И вс, сколько ни было ихъ тамъ, какъ хмельныя, отплясывали какого-то чертовскаго трепака. Пыль подняли, Боже упаси, какую! Дрожь бы проняла крещенаго человка при одномъ вид, какъ высоко скакало бсовское племя… Только завидли дда — и турнули къ нему ордою. Свиныя, собачьи, козлиныя, дрофиныя, лошадиныя рыла, — вс повытягивались, и воть такъ и лзутъ цловаться".
107
"…Спереди совершенно нмецъ: узенькая, безпрестанно вертвшаяся и нюхавшая все, что ни попадалось, мордочка оканчивалась, какъ y нашихъ свиней, кругленькимъ пятачкомъ; ноги были такъ тонки, что, если бы такія имлъ яресковскій голова, то онъ переломалъ бы ихъ въ первомъ казачк, но зато сзади онъ былъ настоящій губернскій стряпчій въ мундир, потому что y него вислъ хвостъ такой острый и длинный, какъ теперешнія мундирныя фалды; только разв по козлиной бород подъ мордой, по небольшимъ рожкамъ, торчавшимъ на голов, и что весь былъ не бле трубочиста, можно было догадаться, что онъ не нмецъ и не губернскій стряпчій, a просто чортъ".
108
"…Co страхомъ оборотился ддъ… Боже ты мой, какая ночь! ни звздъ, ни мсяца; вокругъ провалы; подъ ногами круча безъ дна; надъ головою свсилась гора, и воть-вотъ, кажись, такъ и хочетъ оборваться на него! И чудится дду, что изъ-за нея мигаетъ какая-то харя: y! y! носъ — какъ мхъ въ кузниц; ноздри — хоть по ведру воды влей въ каждую! губы, ей-Богу, какъ дв колоды! Красныя очи выкатились на верхъ, и еще языкъ высунула и дразнитъ… Вотъ чудится ему, что пень дерева пыхтитъ и дуется, показываются уши, наливаются красные глаза, ноздри раздулись, носъ поморщился, и вотъ, такъ и собирается чихнуть".
Природа въ повстяхъ.
Природа въ этихъ повстяхъ Гоголя тоже изображается въ самыхъ различныхъ освщеніяхъ, въ зависимости отъ настроенія разсказа. Если разсказъ веселый, природа представлена свтлой и ликующей, — когда событіе изображается въ повсти мрачное, — сгущаются краски и въ тхъ ландшафтахъ, которые служатъ фономъ для развертывающихся событій.
Веселый пейзажъ.
Какъ примръ залитаго солнцемъ пейзажа, дышащаго лтнимъ жаромъ, истомою и лнью, — пейзажа, представляющаго собою словно увертюру къ веселой, свтлой повсти ("Сорочинская Ярмарка"), можно привести описаніе лтняго дня въ Малороссіи:
"Какъ упоителенъ, какъ роскошенъ лтній день въ Малороссіи. Какъ томительно-жарки т часы, когда полдень блещетъ въ тишин и зно, и голубой, неизмримый океанъ, сладострастнымъ куполомъ нагнувшійся надъ землею, кажется, заснулъ, весь потонувши въ нг, обнимая и сжимая прекрасную въ воздушныхъ объятіяхъ своихъ! На немъ ни облака; въ пол ни тни. Все какъ будто умерло; вверху только, въ небесной голубизн, дрожитъ жаворонокъ, и серебряныя псни летятъ по воздушнымъ ступенямъ на влюбленную землю, да изрдка крикъ чайки, или звонкій голосъ перепела отдается въ степи. Лниво и бездумно, будто гуляющіе безъ цли, стоятъ подоблачные дубы, и ослпительные удары солнечныхъ лучей зажигаютъ цлыя живописныя массы листьевъ, накидывая на другія темную, какъ ночь, тнь, по которой только при сильномъ втр прыщетъ золото. Изумруды, топазы, яхонты эирныхъ наскомыхъ сыплются надъ пестрыми огородами, осняемыми статными подсолнечниками. Срыя скирды сна и золотые снопы хлба станомъ располагаются въ пол и кочуютъ по его неизмримости. Нагнувшіяся отъ тяжести плодовъ широкія втви черешенъ, сливъ, яблонь, грушъ; небо, его чистое зеркало — рка въ зеленыхъ, гордо поднятыхъ рамахъ… Какъ полно сладострастія и нги малороссійское лто!"
Мрачный пейзажъ.
Какъ примръ мрачнаго пейзажа, можно привести картину Днпра въ повсти "Страшная Месть":
"…глухо шумитъ внизу Днпръ, и съ трехъ сторонъ, одинъ за другимъ, отдаются удары мгновенно пробудившиіся волнъ. Онъ не бунтуетъ, — онъ, какъ старикъ, ворчитъ и ропщетъ; ему все немило; все перемнилось около него; тихо враждуетъ онъ съ прибрежными горами, лсами, лугами, и несетъ на нихъ жалобу въ Черное море…
Изъ повсти "Пропавшая Грамота":
"…Что-то подирало его по кож, когда вступилъ онъ въ такую глухую ночь въ лсъ. Хоть бы звздочка на неб. Темно и глухо, какъ въ винномъ подвал. Только слышно было, что далеко-далеко вверху, надъ головою, холодный втеръ гулялъ по верхушкамъ деревъ, и деревья, что охмелвшія казацкія головы, разгульно покачивались, шопоча листьями пьяную молвь. Какъ вотъ завяло такимъ холодомъ, что ддъ вспомнилъ и про овчиный тулупъ свой, и вдругъ, словно сто молотовъ, застучало по лсу такимъ стукомъ, что y него зазвенло въ голов… Глядь, между деревьями мелькнула и рчка, черная, словно вороненая сталь… Долго стоялъ ддъ y берега, посматривая на вс стороны… На другомъ берегу горитъ огонь и, кажется, вотъ-вотъ готовится погаснуть, и снова отсвчивается въ рчк, вздрагивавшей, какъ польскій шляхтичъ въ казачьихъ лапахъ…»