Чтение онлайн

Заграницей онъ искалъ только впечатлній эстетическихъ, — онъ холодно относился къ западно-европейской культур, къ современной жизни Европы, даже къ исторической старин,- чаще всего оставался онъ одинъ съ глазу на глазъ, со своей душой, мятежной и жаждущей. Къ Германіи, Швейцаріи и Парижу отнесся онъ равнодушно; только Италія нравилась ему. Она успокаивала его больные нервы; свтомъ, тепломъ и красотой ласкала его больгое сердце. "Кто былъ въ Италіи, тотъ скажи «прощай» другимъ землямъ", — писалъ Гоголь друзьямъ, — кто былъ на неб, тотъ не захочетъ на землю. Европа, въ сравненіи съ Италіей, все равно, что день пасмурный въ сравненіи съ днемъ солнечнымъ". "Душенька моя! моя красавица Италія! — восклицалъ онъ, — никто въ мір ея не отниметъ y меня! Я родился здсь… Россія, Петербургъ, снга, подлецы, департаментъ, каедра, театръ, — все это мн снилось… О, если бы вы взглянули только на это ослпляющее небо, все тонущее въ сіяніи! Все прекрасно подъ этимъ небомъ". Особенно увлекался Гоголь Римомъ: "Здсь только тревоги не властны и не касаются души, — писалъ онъ… — Кром Рима, нтъ Рима на свт,- хотлъ было сказать — счастья и радости, да Римъ больше, чмъ счастье и радость!".

Жизнь въ Рим.

Въ Рим Гоголь жилъ въ обществ молодыхъ русскихъ художниковъ — слдовательно, въ кругу утонченныхъ эстетическихъ удовольствій. Особенно сблизился онъ съ извстнымъ энтузіастомъ-художникомъ Ивановымъ, который всю свою жизнь отдалъ созданію одной картины: "Явленіе Христа народу" (находится въ Москв въ Третьяковской галере). Религіозное мстическое настроеніе Иванова было сродни Гоголю, высокое пониманіе миссіи художника тоже связывало обоихъ. Понятна изъ этого ихъ дружба, взаимное вліяніе ихъ и углубленіе въ душ обоихъ религіознаго мистицизма.

Къ этой пор пребыванія Гоголя въ Италіи относится увлеченіе Гоголя католицизмомъ. Гоголь, какъ художникъ, былъ побжденъ красотою католической службы, великолпіемъ храмовъ, набожностью врующихъ и ликовъ. "Только въ одномъ Рим молятся, — говорилъ онъ, — a въ другихъ мстахъ показываютъ только видъ, что молятся". Русскіе аристократы, друзья Гоголя, измнившіе православію ради католичества, прилагали усилія, чтобы и Гоголя заставить сдлать то же; для этого было организовано постепенное систематическое склоненіе великаго писателя въ католицизмъ. Онъ это замчалъ, но этому не противился, — говорилъ даже, что "позволяетъ втирать въ себя нсколько хорошихъ мыслей". Впрочемъ, если Гоголь отъ православія и не уклонился, то, несомннно, охотно слушалъ разговоры о «божественномъ», — вдь это было такъ близко основнымъ интересамъ его жизни!..

Отношеніе къ родин.

Любопытно, что въ эту пору полной эстетической и религіозной жизни, когда писателю, удаленному отъ родины, она казалась далекимъ «сномъ», — творчество его работало интенсивно и все въ томъ же направленіи, которое далъ ему Пушкинъ. Гоголь «жилъ» Италіей, и, въ то же время, «грезилъ» Россіей, — и грезы эти были такъ ясны, такъ мучительно-живы, были облечены въ такую осязательную «плоть», — что перо Гоголя быстро рисовало одинъ русскій типъ за типомъ: Чичиковъ, Ноздревъ, Собакевичъ, — все это было такъ далеко отъ Италіи, отъ духовныхъ интересовъ Гоголя, — но все это росло передъ нимъ, окрашивалось ярко и жизненно. [92]

"Мертвыя души".

Въ "Мертвыхъ Душахъ" Гоголь задумалъ опять «великое» произведеніе. Сперва, впрочемъ, онъ не придавалъ серьезнаго значенія своему труду: для Гоголя сначала это произведеніе было только смшныжъ анекдотомъ, «карикатурой». Но его поразило, что чтеніе первыхъ главъ романа въ 1835 г. произвело на Пушкина такое впечатлніе, что онъ, смявшійся при начал чтенія, становился все сумрачне и, наконецъ, когда чтеніе кончилось, сказалъ: "Боже! какъ грустна наша Россія!" "Меня это изумило, — говоритъ Гоголь, — Пушкинъ, который такъ зналъ Россію, не замтилъ, что все это карикатура и моя собственная выдумка!" Тмъ не мене, скоро и самъ Гоголь понялъ, что изъ "смшного анекдота можетъ выйти большая картина". Посл смерти Пушкина, въ 1837 году, отношеніе Гоголя къ начатому произведенію еще разъ мняется. Для него трудъ, завщавный ему великимъ учителемъ, сдлался въ его глазахъ «священнымъ». И чмъ боле онъ углублялся въ него, тмъ шире разростались его художественные замыслы. Не сдерживаемый Пушкинымъ, покоренный своими мистическими настроеніями, онъ задумалъ, наконецъ, изъ «карикатуры» и «выдумки» сдлать поэму. Подобно Данту, изобразившему въ своей "Божественной Комедіи": «Адъ», «Чистилище» и «Рай» — исторію человческой жизни, — и Гоголь задумалъ написать исторію воскресенія человческой души: первая часть его романа должна была соотвтствовать дантовскому «Аду», вторая — «Чистилищу», третья — «Раю». Въ этомъ произведеніи Гоголь хотлъ изобразить всю Россію, — все зло и добро ея жизни, и съ жаромъ принялся за работу. "Вс оскорбленія, вс непріятности посылались мн высокимъ Провидніемъ на мое воспитаніе, — говорилъ онъ, — я чувствую, что неземная воля направляетъ путь мой… Мн ли не благодарить пославшаго меня на землю! Какихъ высокихъ, какихъ торжественныхъ ощущеній, невидимыхъ, незамтныхъ для свта, исполнена жизнь моя! Клянусь, я что-то сдлаю, чего не длаетъ обыквовенный человкъ. Львиную силу чувствую я въ душ своей!" Съ такой врой въ себя принялся онъ зa свое «великое» произведеніе; и въ то время, когда картины русской жизни рисовалъ онъ живыми, сочными красками и земные образы оживали передъ нимъ, — въ это время его личныя настроенія и выраженіе ихъ въ письмахъ его принимаютъ все боле и боле торжественный характеръ; онъ начинаетъ даже говорить библейскимъ стилемъ, усваиваетъ стиль ветхозавтныхъ пророковъ: "Горе кому бы то ни было, не слушающемуся моего слова!" — говоритъ онъ въ письмахъ друзьямъ. "Никто изъ моихъ друзей не можетъ умереть, потому что онъ вчно живетъ со мною!" — Друзья недоумвали, читая такія изреченія, и, мало-по-малу, y многихъ стала зарождаться тревожная мысль, что Гоголь сдлался ненормальнымъ.

Болзнь Гоголя.

Нервы Гоголя были, дйствительно разбиты; онъ самъ чувствовалъ, что боленъ, ждалъ смерти и боялся ея, такъ какъ хотлъ сказать людямъ то, чего онъ еще не могъ сказать… Онъ то примиряется съ мыслью о близкой смерти, видя въ этомъ проявленіе мудрой воли Бога, то боится одной мысли о смерти, хватается за жизнь, лечится, молится…

Смерть Пушкина.

Странное впечатлніе на него проізвело извстіе о смерти Пушкина. "Все наслажденіе моей жизни — говорилъ онъ, все мое высшее наслажденіе исчезло вмст съ нимъ. Ничего не предпринималъ я безъ его совта, ни одна строка не писалась безъ того, чтобы я не воображалъ его передъ собой. Что скажетъ онъ, что замтитъ онъ, чему посмется, чему изречетъ неразрушимое и вчное одобреніе свое — вотъ, что меня только занимало и одушевляло мои свлы… Боже" ныншній трудъ мой ("Мертвыя души"), внушенный имъ, его созданіе… я не въ силахъ продолжать его". "Моя жизнь, мое высшее наслаждевіе умерло съ нимъ. Когда я творилъ, я видлъ передъ собой только Пушкина. Ничто мн былв вс толки, я плевалъ на презрнную чернь: мн дорого было его вчное и непреложное слово. Все, что есть y меня хорошаго, всмъ этимъ я обязанъ ему. И теперешній трудъ мой есть его созданіе. Онъ взялъ съ меня клятву, чтобы я писалъ". "О, Пушкинъ, Пушкинъ, какой прекрасвый сонъ удалось мн видть въ жизни, — и какъ печально было мое пробужденіе!" Въ такихъ искреннихъ жалобахъ великій художникъ оплакивалъ своего генія-вдохновителя и хранителя — Пушкина. Умеръ Пушкинъ, и вдохновеніе изсякло… Для Гоголя, по его словмъ, вся русская дйствительность казалась «сномъ» (см. выше). Теперь и Пушкина онъ называетъ «сномъ»… Съ его смертью пересталъ Гоголь видть «сны»… "Печально было мое пробужденіе!" — восклицаетъ онъ. Это было, дйствительно, "печальнымъ пробужденіемъ!.. Жизнь вела Гоголя къ этому пробужденію, смерть Пушкина ускорила это. Въ Гогол умеръ великій художникъ-жанристъ, ученикъ Пушкина, — остался Гоголь больной, измученный человкъ, мистикъ и фанатвкъ, съ мыслями о смерти, о загробныхъ мукахъ, — человкъ, съ каждымъ днемъ уходившій отъ земли въ таинственный міръ своихъ смутныхъ и неясныхъ идей… Характерно, что «снами» называлъ онъ свои живыя впечатлнія земной жизни, — a "пробужденіемъ" — отреченье отъ всего земного, углубленіе въ свой внутренній міръ, въ мысли «неземныя», чуждыя людей…

Смерть Вьельгорскаго. Лирическія мста 1-й части; ихъ автобіографическое значеніе. Гоголь въ Россіи. Друзья Гоголя.

Сильное впечатлніе произвела на него также смерть юноши-друга Іосифа Вьельгорскаго, умершаго въ Италіи отъ чахотки. По словамъ людей, близко знавшихъ этого юношу, юноша этотъ быдъ надленъ всми дарами души и сердца… Поэзіей ветъ отъ этого молодого лика! И этотъ юноша умеръ на рукахъ Гоголя, Гоголь пережилъ съ нимъ вмст всю ужасную трагедію его медленнаго умиранія. Гоголь былъ потрясегъ этой смертью, — онъ говорилъ, что смерть — удлъ всего прекраснаго въ Россіи; онъ говорилъ, что теперь боится смотрть на «прекрасное»: "я ни во что теперь не врю, и если встрчаю это прекрасное, то жмурю глаза и стараюсь не глядть на него. Отъ него мн несетъ запахомъ могилы". [93] Кром "Мертвыхъ душъ", въ этотъ періодъ времени Гоголь написалъ повсть «Шинель» и занимался переработкой прежнихъ повстей: «Портретъ», "Тарасъ Бульба" и толкованіемъ своего непонятаго «Ревизора» ("Театральный разъздъ"). Работая надъ 1-ой частью "Мертвыхъ душъ" надъ изображеніемъ этого "русскаго Ада", Гоголь мечталъ о послдующихъ частяхъ, — и эти мечты отразили на себ его тогдашніе этическіе, патріотическіе и религіозные взгляды въ тхъ лирическихъ отступлегіяхъ, которыя, кстати и гекстати, прерываютъ въ той частт объективное изображеніе отрицательныхъ сторонъ русской жизни. Эти лирическія мста и отступленія (напр. "Русь, Русь! вижу тебя…", "не такъ ли ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка, несешься". "Другая судьба писателя, дерзнувшаго вызвать наружу все, что ежеминутно передъ глазами…") — оазисы, на которыхъ отдыхалъ писатель-идеалистъ, задыхавшійся среди тхъ уродовъ, рисовать которые былъ онъ обреченъ въ силу своего таланта. Въ 1839-1840-омъ и въ 1841-1842-омъ году Гоголь прізжалъ въ Россію. Но эти возвращенія не приносили ему счастья и успокоенья. Здоровье его таяло; [94] онъ все дальше уходилъ отъ всхъ въ свой собственный міръ, a ему въ это время приходвлось устраивать денежныя дла свои и своей семьи, хлопотать о себ, о правительственной субсидіи, объ изданіи своихъ сочиненій… Онъ ничего не имлъ, онъ даже въ денежномъ отношеніи завислъ отъ своихъ пріятелей, которые помогали ему, — но духовно онъ отъ всхъ оторвался и считалъ себя человкомъ, далеко ихъ всхъ опередившимъ въ духовномъ отношеніи. [95] Они не понимали состоянія его души и шли къ нему съ непрошенной дружбой, совтами, сожалніями, указаніями, даже требованьями… Московскіе славянофилы — семья Аксаковыхъ, братья Киревскіе, Погодинъ и Шевыревъ, — представляли собой тотъ кругъ москвичей, въ которомъ преимущественно вращался Гоголь; они считали Гоголя «своимъ», [96] они считали даже, что имютъ на него не только вліяніе, но и «права». Это тяготило Гоголя, но бороться съ этимъ онъ не былъ въ силахъ. Но если онъ раздлялъ иногіе излюбленные взгляды «славянофиловъ», онъ не былъ ими порабощенъ. Это видно, хотя бы, изъ того, что онъ пытался, было, установить свои отношенія съ людьми другого лагеря — съ «западниками»; такъ ненадолго сблизился онъ съ Блинскимъ, которому даже поручилъ представить въ цензуру рукопись первой части "Мертвыхъ душъ".

Отношеніе цензуры.

Хлопоты съ цензурой тоже доставили Гоголю много испытаній, — они доказали ему лишній разъ, что и это произведеніе его не будетъ понято такъ, какъ хотлось ему. Московская цензура не пропустила въ печать «поэмы» Гоголя: 1) потому что самое названіе "Мертвыя души" отзывается ересью, такъ какъ душа не можетъ быть мертвая; 2) въ роман усмотрно было нападеніе на крпостное право; 3) высказано было замчаніе, что покупка мертвыхъ душъ — уголовное преступленіе, можетъ въ Россіи вызвать подражаніе, и — 4) потому, что цна, которую Чичиковъ даетъ за «душу» — "два съ полтиною" — "возмущаетъ душу". [97]

Понятно, какъ чуждъ былъ Гоголь всхъ этихъ друзей и недруговъ, когда оставался одинъ, съ самимъ собою. Опять потянуло его въ Италію… "Если бы ты зналъ, какъ тягостно мое существованіе здсь, въ моемъ отечеств! Жду — не дождусь весны и поры хать въ мой Римъ, въ мой рай", — писалъ онъ другу. "Съ того времени, какъ только вступила моя нога на родную землю — писалъ онъ въ другомъ письм — мн кажется, какъ будто я очутился на чужбин. Вижу знакомыя, родныя лица; но они, мн кажется, не здсь родились, a гд-то я ихъ въ другомъ мст, кажется, видлъ". Опять Россія стала казаться ему «сномъ», даже "кошмаромъ"…

Его укрпляла только вра въ то, что его "великій трудъ" будетъ конченъ и новымъ "откровеніемъ" явится для роднны. Себя онъ называетъ теперь "старою, полуразбитою вазой, наполненной драгоцннымъ содержаніемъ". "Неотразимая вра моя въ свтлое будущее и невдомая сила говорятъ мн, что дадутся мн средства окончить трудъ мой!" — писалъ онъ друзьямъ. "Онъ важенъ и великъ, и вы не судите о немъ по той части, которая готовится теперь предстать на свтъ. Это больше ничего, какъ только крыльцо къ тому дворцу, который во мн строится и разршитъ, наконецъ, загадку моего существованія!"

Попрежнему, въ интимныхъ своихъ письмахъ пишетъ онъ пророческимъ тономъ, даетъ совты, чуть не изрекаетъ предсказанія. "Если что въ жизни смутитъ тебя, наведетъ безпокойство, сумракъ на мысли, вспомни обо мн — пишетъ онъ другому пріятелю — и при одномъ уже твоемъ напоминаніи отдлится сила въ твою душу". На себя онъ начинаетъ смотрть теперь точно на какой-то источникъ благодати, и щедро изливаетъ ее на друзей. [98] Онъ мечтаетъ теперь о монашеств, о поздк въ Іерусалимъ.