Чтение онлайн

Хотя было очевидно, что Брюнель серьезно болен, а нога доставляет ему острую боль, он, как обычно, не дрогнул и отказался покинуть работы. Он сразу же приказал подготовить водолазный колокол и баржу с колоколом, а поскольку ходить он не мог, то лег на матрас на барже, откуда руководил водолазными работами, и не хотел уходить домой, пока не узнает объем полости в дне реки.

В этом случае в реку было сброшено 4 500 тонн глины, прежде чем можно было приступить к расчистке туннеля. В этой работе Брюнель не принимал никакого участия. После непродолжительного восстановления сил в Брайтоне он с нетерпением ждал возвращения к работе, но там он слишком вольно себя вел, и у него случился рецидив. Выяснилось, что в дополнение к поврежденному колену у него были внутренние травмы такой тяжести, что после отпуска ему пришлось долго лежать на спине в своем доме в Блэкфрайарсе. Пока он лежал, он вспоминал свой ужасающий опыт в туннеле и записал его для посторонних глаз в личном дневнике, который он всегда держал под замком и который не открывали до самой его смерти. Этот рассказ дает нам, пожалуй, самый откровенный взгляд на его странную натуру - натуру, в которой чувство драмы было настолько сильным, что могло полностью поглотить и исключить всякое ощущение личной опасности или страха. В то время как тело боролось, дергаясь, как марионетка, под действием инстинкта самосохранения, дух художника в нем как будто полностью отстранился, холодно наблюдая и восторгаясь величием трагической пьесы.

Вот я в постели в Бридж-Хаусе, - пишет он.

С 14 января я пролежал в больнице 14 недель и более того, совершенно бесполезно. Я не спешу забывать этот день, тогда я почти закончил свое путешествие; когда опасность миновала, это скорее забавно, чем наоборот - пока она существовала, я не могу сказать, что ощущения были совсем некомфортными. Если бы я утверждал обратное, то был бы близок к истине в данном случае. Пока еще можно было напрягаться и оставалась надежда на остановку, это было волнение, которое всегда было для меня роскошью. Когда мы были вынуждены бежать, я ничего особенного не чувствовал; я думал только о том, как нам лучше всего добраться до места, и о вероятном состоянии арок. Когда нас сбили с ног, я, конечно, сдался, но воспринял это как нечто само собой разумеющееся, чего я ожидал с того момента, как мы вышли из рам, ибо никогда не предполагал, что мы выберемся. Как только я освободился и снова обрел дыхание - совсем стемнело - я бросился в другую арку - это спасло меня, когда я ухватился за поручень - двигатель, должно быть, остановился на минуту. Я простоял на месте почти минуту. Я переживал за бедных Болла и Коллинза, которые, как я был уверен, так и не поднялись после нашего падения и, как мне казалось, были раздавлены под огромным помостом. Я все время звал их по имени, чтобы подбодрить и заставить их тоже (если они еще в состоянии) пролезть через отверстие. Пока мы стояли там, эффект был грандиозным - рев воды в ограниченном проходе, со скоростью проносящейся мимо отверстия, был грандиозным, очень грандиозным. Я не могу сравнить это ни с чем, пушки не могут сравниться с этим. Наконец она ворвалась в отверстие. Я был вынужден отступить - но до этого момента, насколько хватало моих ощущений и не считая мысли о потере шести бедняг, чью смерть я не мог тогда предвидеть, оставался там.

Зрелище и вся эта затея стоили того, чтобы рискнуть, и я охотно оплатил бы свою часть расходов на такое "зрелище" - около 50 фунтов. Достигнув шахты, я был слишком обеспокоен своим коленом и еще несколькими ударами, чтобы много помнить.

Если бы я продержался еще минуту, когда меня сбили с ног, я бы не пострадал еще больше, и, полагаю, я был вполне пригоден для смерти. Поэтому, если само происшествие было скорее приятным, чем иным, а его последствия ничуть не неприятными, мне нет нужды пытаться их избежать. То, что я сейчас лежу в постели, несомненно, вызвано последствиями моего перенапряжения, было вызвано тем, что я слишком рано вернулся к полноценному питанию в Брайтоне: если бы меня предупредили об этом должным образом, я мог бы сейчас усердно работать в туннеле. Но все к лучшему.

В то время, когда он писал эту статью, он все еще надеялся вернуться на должность главного инженера, но этому не суждено было случиться. Эта авария стала поворотным пунктом в его карьере. Пройдет семь лет, прежде чем работы по строительству тоннеля возобновятся, и к тому времени он будет слишком занят еще не придуманными проектами, чтобы снова играть свою прежнюю роль. Когда он полностью поправился, то после периода выздоровления в Вест Кантри отправился в отпуск за границу, и именно по возвращении Чарльз Макфарлейн встретился с ним.

3

.

Годы разочарований

Во время продолжительной болезни Брюнеля его отец сам руководил огромной работой по приведению туннельных работ в порядок. В конце концов ему это удалось, но тем временем средства были на исходе, а между директорами Тоннельной компании начались споры и разногласия. Как их предшественники из старой компании Archway пытались сделать из Ричарда Тревитика козла отпущения, так и теперь некоторые из них, включая председателя, пытались возложить вину за свои несчастья на Марка и охотно слушали многочисленных начинающих инженеров, которые заваливали компанию неосуществимыми схемами завершения строительства тоннеля. Марк был глубоко уязвлен, говорил об отъезде за границу и в конце концов, когда должность стала чисто номинальной, подал в отставку с поста инженера компании.

Даже когда его энергия была полностью поглощена работами по строительству туннелей, Брюнель все равно находил время, чтобы сидеть у камина в своем домике в Ротерхите, размышляя о будущем, строя то, что он называл "замками Испании", и записывая свои размышления в тайный дневник. "Что будет со мной?" - спрашивает он, и тут же начинает мечтать. Он построит флот кораблей и возьмет штурмом Алжир; возведет новый Лондонский мост с аркой 300-футового пролета; построит новые туннели в Грейвсенде и Ливерпуле и "наконец разбогатеет, построит дом, для которого я даже сделал чертежи и т. д., станет первым инженером и примером для будущих". В конце концов, размышляет он, Питт стал премьер-министром в двадцать два года, и "можно сказать, что я почти построил этот туннель, будучи активным инженером-резидентом". Какие замки! ... Какое поле - и все же я могу его упустить".

Теперь, когда работы по строительству туннеля были приостановлены, его размышления приняли менее сангвинический оборот, поскольку вынужденное бездействие давало ему слишком много времени для размышлений о будущем. Ранним утром 7 мая 1828 года он лежал в своей постели в Бридж-Хаусе, "курил какую-то отличную канастерку" и размышлял следующим образом:

Вот эти режиссеры проклинают "Туннель" так быстро, как только могут. Если они будут продолжать в том же духе, мы, несомненно, должны остановиться..... Откуда в таком случае возьмутся дьявольские деньги, я не знаю.

Где же тогда будут все мои прекрасные замки?
– пузыри! Ну, если бы это было только для меня, я бы не возражал. Боюсь, если Туннель остановится, все лестные обещания моих друзей окажутся дружескими пожеланиями.

Молодые Ренни, каковы бы ни были их реальные заслуги, построят Лондонский мост, самый лучший мост в Европе, и будут иметь такие связи с правительством, что не выдержат конкуренции. Палмер построил новые лондонские доки и таким образом без труда установил связь, обеспечивающую его состояние, а я - буду заниматься туннелем, который провалился, от которого отказались, - красивая рекомендация.

В конце концов, у меня нет ничего такого трансцендентного, что позволило бы мне подняться благодаря собственным заслугам без такой помощи, как Туннель. Мрачная перспектива, и все же, как бы ни было плохо, я не могу всеми силами заставить себя унывать. Очень удачно, что я так легко радуюсь. В конце концов, пусть случится самое худшее - без работы, без разговоров, без гроша в кармане (это чертовски неловко), я думаю, что могу рассчитывать на дом у Бенджамина. Мой бедный отец вряд ли переживет туннель. Моя мать последовала бы за ним. Я должен остаться один - здесь мое изобретение терпит неудачу, что за этим последует, я не могу предположить. Война, я бы пошел и перерезал себе горло, но это было бы глупо - "vogue la galere", очень раздражает, но это так; я полагаю, что наиболее вероятным будет некий средний путь - посредственный успех - инженер, иногда работающий, иногда нет - 100 или 300 фунтов в год и то неопределенно: ну, тогда мне будет чего желать, а это всегда составляло мое счастье. Пусть я всегда буду такого же мнения, и чем меньше у меня будет, тем счастливее я буду.

Я стану мизантропом, достану огромный, как я сам, меершаум и буду курить, прогоняя меланхолию, - а ведь это невозможно сделать без денег, и это невозможно получить, не работая ради них. Боже мой, что это за мир, где сам голод - дорогая роскошь. Но, черт возьми, все кричат, Туннель должен продолжаться, он должен продолжаться. Кстати, почему бы мне не найти себе какое-нибудь положение, ведь для этого у меня достаточно друзей. В.
– Получить уютную койку, а затем уютную жену с маленькой дочкой, чтобы помогать по хозяйству? Какая интересная ситуация!

Никакой роскоши, никаких удовольствий, которые я очень люблю?
– О ужас, и все это благодаря проклятым директорам, которые не могут проглотить пищу, когда ее кладут им в рот". Вот герцог Веллингтон говорит как можно более благожелательно, предлагает без спроса возглавить общественное собрание и черт знает что еще, а они пропускают все это мимо ушей, словно свиной хвост намылили.

К лету "проклятые директора" уладили свои разногласия и достаточно воспряли духом, чтобы организовать публичное собрание в таверне масонов 5 июля, на котором присутствовали герцоги Кембриджский, Веллингтонский и Сомерсетский и многие другие государственные деятели. Но Англия находилась в глубине спада, который после короткого бума последовал за миром Ватерлоо, и, несмотря на самые красноречивые призывы, сумма подписки значительно отставала от требуемой. В августе директора приказали замуровать щит. В так называемой "арке для посетителей" к этой стене прикрепили большое зеркало, и туннель стал местом для подглядывания за посетителями.