Чтение онлайн

После выхода из Нор-Лайта утром 9 сентября "Грейт Истерн" разогнался до 13 узлов, винтовые двигатели развивали 32 об/мин, а гребные - 8 об/мин. Когда он так великолепно проплывал через Даунс, то столкнулся с жестким западным бризом и морем, из-за которого небольшие суда, вышедшие посмотреть на чудо света, исчезали во впадинах волн, спеша вернуться в укрытие Дувра или Фолкстона. Но привилегированные пассажиры и репортеры на борту были в восторге от того, как этот левиафан презирал эти моря. Ла-Манш словно превратился в озеро, так невозмутимо и плавно она скользила вперед по своему курсу. Пока что хвастовство ее владельцев, что самое яростное море не может повлиять на их великий корабль, казалось, оправдывалось результатами. Но тем временем в машинном отделении, если бы пассажиры знали об этом, дела обстояли далеко не лучшим образом. У Макфарлейна были такие проблемы с его ослиными помпами, что только с большим трудом ему удавалось поддерживать уровень воды в котлах. Снова и снова они работали и останавливались в шипящем облаке пара. Наконец, в отчаянии он нажал на двухходовые краны, которые обходили нагреватели питательной воды и направляли подачу насосов прямо в котлы. Насосы тут же заработали с уверенностью. Макфарлейн не осознавал последствий своего поступка. Изолировав таким образом нагреватели, он превратил их в абсолютно герметичные контейнеры, давление в которых теперь неуклонно росло. Пассажиры, прогуливавшиеся по коврам большого салона, восхищаясь изысканной позолотой и резьбой по дереву, не осознавали смертоносной силы, которая накапливалась за большими зеркалами, колоннами и обшивкой, скрывавшей корпуса воронок.

К счастью, все успели покинуть салон до взрыва. Большинство находилось в обеденном салоне, но несколько человек собрались на палубе в носовой части корабля, чтобы понаблюдать за видом Гастингса, который только что появился в поле зрения. Было пять минут после шести часов, и большой корабль проходил мимо Dungeness Light, когда произошло невероятное. Маленькая группа на носу стояла на месте, с белыми лицами, не в силах поверить показаниям своих органов чувств, наблюдая, как огромная носовая воронка "Грейт Истерн" внезапно поднялась в воздух, подняв огромное облако пара. Среди них был и корреспондент газеты "Таймс". Он написал:

Передняя часть палубы, казалось, спружинила, как мина, вздымая в воздух воронку. Раздался растерянный рев, затем ужасный треск дерева и железа, смешавшихся в страшном грохоте, а затем все скрылось в порыве пара. Ослепленные и почти оглушенные сотрясением, люди на мосту неподвижно стояли в белом тумане, пока им не напомнил о необходимости искать укрытие ливень из обломков - стекла, позолоты, украшений салона и кусков дерева, которые начали падать во все стороны, как дождь.

Котельное отделение мгновенно наполнилось обжигающим паром, и вскоре на заваленную мусором палубу вывалились кошмарные фигуры, тела которых были белыми от пигментации. Один из пассажиров бросился вперед и схватил одного из них за руку, но плоть отлетела от его руки. Другой, триммер по фамилии О'Горман, с криком перепрыгнул через поручни и был мгновенно подхвачен поплавками огромного гребного колеса. За несколько часов трое пожарных - Адамс, Макилрой и Махон - погибли. К двум другим, Адамсу и Эдвардсу, судьба оказалась менее милосердной, и они дожили до следующего дня. Никто из ошеломленных пассажиров и членов экипажа, которые теперь спотыкались на обломках, не знал, что вызвало взрыв, и не понимал, что корпус второй воронки над лопастными котлами чудесным образом выдерживал фантастическое давление пара, которое в любой момент могло разнести их на славу. Но, к счастью, по причине, которую он так и не смог толком объяснить, Арнотт сразу же понял причину взрыва и послал смазчика по имени Патрик с ключом, чтобы открыть кран стояка. Огромный шлейф пара с ревом вырвался из горловины трубы, и опасность миновала.

Проектам Брунеля, казалось, было суждено пройти через испытания, возникшие не по вине их создателя. То, что они вообще смогли их выдержать, было инженерным триумфом, но с любой другой точки зрения эти испытания были безусловной катастрофой. Подобно тому, как скалы Дандрума подвергли "Британию" ударам, которые сломали бы хребет любому другому судну на плаву, так и "Грейт Истерн" великолепно выдержал взрыв, который не смог бы пережить ни один другой корабль. Железные переборки ограничивали последствия взрыва только большим салоном, а в примыкающей к нему библиотеке ни одна книга не сдвинулась с места и ни одно зеркало не дрогнуло. Огромное судно ни на мгновение не отклонилось от курса, а упорно шло к Уэймуту сквозь сгущающиеся сумерки. Два фор-ардовых котла, расположенных под упавшей воронкой, были взорваны, и после катастрофы их огонь был немедленно затушен. Но для того, чтобы два котла могли быть выведены из строя во время плавания, Брюнель, как помнится, предусмотрел, что оба котельных отделения должны быть соединены между собой. Поэтому два котла лопастных двигателей, которые все еще работали, теперь дополнялись паром, подаваемым из котельного отделения винтовых двигателей. Таким образом, судно двигалось как на винтах, так и на веслах.

Пока эта драма разворачивалась в Ла-Манше, умирающий инженер лежал на Дюк-стрит и ждал новостей о своем корабле. Говорят, что новости о катастрофе должны были скрывать от него, но невозможно представить, что Беннет мог поступить иначе, чем сообщить ему об этом. Брюнель дал строгие инструкции капитану Харрисону и Бреретону, согласно которым они должны были отправить ему отчеты о плавании, как только корабль достигнет Уэймута, а Бреретон должен был отправить Жакомба в Лондон экспрессом, чтобы тот передал устный отчет. Ни под каким предлогом, который мог бы обмануть Брюнеля, Беннет не смог бы скрыть от него весть, когда они добрались до Дюк-стрит. Его тело было парализовано, и только дух инженера все еще бодрил его, удерживая смерть на расстоянии лишь по одной причине - чтобы услышать новости об успехе своего великого корабля. Он был так уверен в триумфе, который должен был искупить все несчастья. Но вместо этого пришло известие о катастрофе. Этот последний удар был слишком жесток, чтобы его можно было перенести. Дух окончательно сломлен, свет в глазах погас, и с наступлением ночи в четверг 15 сентября он умер.

Пресса, которая так часто порицала или высмеивала Брунеля при жизни, теперь расцвела пышными некрологами, которые нас здесь не касаются; такие пустые причитания ничего не могут добавить к нашему знанию о человеке. Только из слов друзей, не предназначенных для публичного слуха, мы можем начать понимать тяжесть такой утраты. Так, Уильям Паттерсон, старый бристольский кораблестроитель, в письме к Клакстону сказал о нем просто: "Я считаю, что он был очень хорошим человеком, и как инженер я не думаю, что у нас остались равные ему". Но самое трогательное признание пришло от Дэниела Гуча. В своем дневнике он написал:

15 сентября я потерял своего старейшего и лучшего друга..... С его смертью погиб величайший из английских инженеров, человек с величайшей оригинальностью мысли и силой исполнения, смелый в своих планах, но правильный. Коммерческий мир считал его экстравагантным; но хотя он и был таким, великие дела не совершаются теми, кто сидит и подсчитывает стоимость каждой мысли и поступка.

Так писал человек, которому предстояло сделать больше, чем кому-либо другому, чтобы почтить память своего друга и отстоять его дело.

1 Позже Харрисон называет 2 часа ночи в качестве часа, когда было проведено испытание (см. с. 389).

Эпилог

Тело Брюнеля все еще лежало на Дюк-стрит, ожидая своего последнего пути к могиле отца и матери в Кенсал-Грин, когда в Уэймуте состоялось дознание по делу жертв взрыва. В номере "Таймс" за 19 сентября были опубликованы сразу и длинный некролог, и почти такой же длинный стенографический отчет о дознании. Читатели, ознакомившиеся с обеими статьями, должно быть, были несколько озадачены, поскольку в то время как автор некролога приписывал Брюнелю "концепцию и дизайн во всех деталях Грейт-Истерн", Рассел в качестве доказательства заявил, что: "за исключением того, что покойный мистер Брюнель был инициатором идеи, я был строителем и проектировщиком Великого корабля".

Дознание, похоже, было очень странным. Прежде всего, оно не вызвало никакого интереса у публики в Уэймуте: суд коронера был практически пуст, за исключением прессы, а корреспондент The Times отметил, что только старшина присяжных, похоже, не обратил ни малейшего внимания на показания, и что несколько присяжных читали местные газеты. А жаль, ведь доказательства стоили того, чтобы их выслушать. Заявив, что он является автором корабля, Рассел стал отрицать всю ответственность за случившееся. Он не отвечал за лопастные двигатели, как и его помощники; за них отвечал мистер Маклеллан, главный инженер корабля. К пробному рейсу между Дептфордом и Портлендом, - продолжал он, - я не имел ни прямого, ни косвенного отношения. Я поехал из личного интереса и пригласил Диксона как своего друга". На вопрос коронера, что в таком случае он делал на мостике, Рассел ответил, что вызвался помочь только тогда, когда ему стало очевидно, что офицеры, отвечающие за управление судном, испытывают трудности. При этом он добавил, что трижды спасал корабль от катастрофы. При виде этой мысленной картины, как доблестный инженер бросается на помощь своему детищу, корреспондент The Times отметил "ропот одобрения в суде". Это выступление, должно быть, оставило присутствовавших представителей компании - председателя, Кэмпбелла, капитана Харрисона, Маклеллана и Бреретона - почти безмолвными от изумления и возмущения, и нельзя не восхититься гистрионными способностями Рассела. Он допустил лишь один промах. На вопрос, кто отвечает за винтовые двигатели, он ответил: "Мистер Блейк". К счастью для него, его не стали перебивать, иначе ему наверняка было бы трудно объяснить, почему, если компания взяла на себя ответственность за лопастные двигатели, представитель компании James Watt & Co. должен был по-прежнему отвечать за винтовые двигатели. Далее Рассел заявил, что нагреватели питательной воды не были его проектом, а представляли собой модификацию, которая не фигурировала на его первоначальных чертежах судна. Это правда, но его утверждение, что нагреватели были опасным устройством, достоинства которого никогда не были доказаны на практике, впоследствии было категорически опровергнуто капитаном Робертсоном, инспектором Совета торговли, который присутствовал на судне, когда произошел взрыв.

Помощник Рассела Диксон последовал за ним в свидетельскую ложу. Он заявил, что лопастные двигатели, включая "водяные корпуса", были построены под его руководством старой компанией и что "мистер Рассел тогда вообще не имел никакого отношения к верфи". Он противоречил Расселу, говоря, что нагреватели были "восхитительным планом при правильном исполнении". На вопрос о том, кто был главным во время катастрофы, он уклонился от ответа. "Я не могу сказать, кто был главным, - ответил он, - и был ли вообще кто-то главным".

Но самым неудовлетворительным свидетелем с точки зрения Рассела был Арнотт, инженер, которого он назначил ответственным за лопастные двигатели. Ранее смазчик Патрик четко заявил, что сразу после взрыва Арнотт послал его с ключом, приказав открыть кран стояка у основания второй воронки, но Арнотт отрицал, что когда-либо отдавал такой приказ. "Неохота, с которой свидетель давал показания, - добавил корреспондент The Times, - произвела сенсацию в суде". Кажется очевидным, что, кто бы ни поделился с ним этой информацией, Арнотт определенно знал ответ на загадку, как закрывались краны.