Чтение онлайн

Ошибка, допущенная при спуске "Грейт Истерн" [писал Скотт Рассел в более поздние годы в своей книге "Современная система военно-морской архитектуры"], заключалась в решимости попробовать спустить его на железные рельсы. Корабль проскользил несколько футов, пока смазка не стерлась, а затем рельсы просто зацепились друг за друга, как колеса локомотива за рельсы, и это прочно удерживало корабль на месте.

Это мнение, которое Рассел, возможно, высказал первым, дожило до наших дней; настолько, что некоторые люди считают, что использование металла к металлу было примером вопиющей глупости и безрассудства. Однако, кроме этого высказывания Рассела, нет никаких доказательств того, что такое "заедание", как мы можем это назвать, действительно имело место. Брунель с самого начала осознавал эту опасность, и его решение использовать металл на металле было основано на опасениях, что древесина может стать "связанной" таким образом. Ни в записях о результатах, полученных с помощью экспериментального оборудования, ни в данных о реальном запуске нет ни одного упоминания о том, что металлические поверхности заедают в той степени, на которую намекает Скотт Рассел. Более того, хотя сила, вызванная Брюнелем для запуска корабля, казалась его современникам титанической, по нашим меркам она была ничтожной, так что если бы заедание произошло в сколько-нибудь серьезной степени, пророчества пессимистов могли бы исполниться, и корабль вообще не был бы запущен. Инерция корабля никогда не была намного больше, чем рассчитывал Брюнель, а когда прессы преодолели эту инерцию и корабль начал скользить, его можно было бы удержать в движении, как он надеялся, если бы имелись подходящие снасти. Как оказалось, он мог использовать только батареи прессов, чтобы сдвинуть корабль с места.

Это действительно злой ветер, который дует никому не на пользу. Ричард Танги в своей автобиографии описал внезапный стук в дверь их маленькой мастерской за булочной в Бирмингеме, который застал его и его братьев врасплох одним темным зимним вечером. Для них это был буквально стук судьбы, поскольку запоздалый посетитель оказался одним из помощников Брюнеля с заказом на гидравлические прессы. Братья Танье совсем недавно переехали в Бирмингем, где их практически не знали, но Брюнель давно знал их и восхищался их работой в Корнуолле. Производительность прессов Tangye в Миллуолле была такова, что они заложили основу большого бизнеса, и братья Tangye похвастались, что "мы запустили Great Eastern, а она запустила нас".

Пока Брюнель ожидал прибытия новых прессов, на него обрушился такой поток писем от энтузиастов-любителей с предложениями помощи и советов, что в целях самозащиты ему пришлось составить специальное стандартное письмо в ответ. Некий мистер Томас Райт ярко предложил, чтобы отряд из 500 солдат ходил по палубе в два счета под музыку барабана и фифы (чтобы они шли в ногу). Он был уверен, что созданной таким образом вибрации будет вполне достаточно для поддержания движения корабля. Преподобный Флуд Пейдж из пасторали Вулпит, Саффолк, предложил вырыть траншею до носа корабля и затем столкнуть его в нее с кормы, а "Некий беркширский инкумбент" выступил за то, чтобы скатить корабль в реку на пушечных ядрах, и попросил пропуск на Напирскую верфь, чтобы привести свой план в исполнение. Но, пожалуй, самая живая идея исходила от некоего мистера Парсонса, который всерьез советовал Брюнелю превратить концы спусковых люлек в мишени и стрелять по ним из мортир. Утешает напоминание о том, что сумасшедший край - это выносливый многолетник, а не феномен, свойственный нашему времени и эпохе. Некоторых из этих инженеров-любителей не заставило замолчать стандартное письмо с благодарностью; они приняли его за исключение и написали снова. Одним из самых настойчивых был мистер Торнтон, которого осенила идея, настолько блестящая, что он не решался изложить ее на бумаге. В конце концов Брюнелю пришлось написать ему: "Я с трудом могу представить себе умнейшего человека в мире, который, не будучи знаком со всеми деталями, предложил бы что-нибудь полезное. Тем не менее, я с большим вниманием отнесусь ко всему, что вы скажете, особенно если вы расскажете мне, в чем заключается трудность, которую вы предполагаете". Это заставило мистера Торнтона замолчать.

В то время как половина чудаков в Англии изводила Брунеля своими идиотскими идеями, пресса, еще недавно превозносившая великий корабль в столь экстравагантных выражениях, теперь насмехалась над его создателем, как когда-то насмехалась над его отцом. Из пыльных папок выгребались даже залежалые шутки мертвого прошлого. Почему крупные компании верят в мистера Брюнеля?

Потому ли, что он действительно великий инженер? Если великая инженерия заключается в создании огромных монументов глупости за огромные деньги для акционеров, то мистер Брюнель, несомненно, величайший из инженеров. Его и его отца великая работа - туннель под Темзой, на который наши дяди и тети смотрели как на восьмое чудо света. Сколько средств, труда и крови было потрачено на создание этого самого грандиозного и бесполезного из "отверстий"! И с какой целью? Чтобы добавить еще один шиллинг отдыхающим и дать приют нескольким десяткам продавцов треша.

Герой Миллуолла", - писал Punch, - "по вечерам можно наблюдать, как он с надеждой смотрит на Левиафана, произнося, как еще один Галилей, "E pur si muove"". "Можете ли вы вытащить Левиафана с помощью крючка?" - цитирует Morning Advertiser. Только "Инженер" упрекнул насмешников, отметив, что: "Храбрый человек, борющийся с трудностями, по мнению древних, был зрелищем, на которое любили смотреть боги".

В одном Брюнель никогда не сомневался на протяжении всех этих томительных недель испытаний, разочарований и злословия - в своей способности спустить корабль на воду, несмотря на все препятствия, с которыми он сталкивался. Для него это был просто вопрос практического применения доктрины, которую он когда-то проповедовал капитану Клакстону в Дандруме: "Придерживаться одной точки атаки, как бы она ни была защищена, и если силы, подвезенные первыми, недостаточны, подвозить в десять раз больше; но никогда не пытаться вернуться к другой в надежде найти ее легче". Итак, пока любители и чудаки излагали свои теории, а пессимисты продолжали качать головой или насмехаться над ним, сбор дополнительных гидравлических прессов из различных источников продолжался, пока к концу года в Миллуолле не было собрано не менее восемнадцати, девять на носу и девять на корме, с общей тягой в 4500 тонн. В их число входил и большой пресс с 20-дюймовым цилиндром, который использовался для подъема труб моста Britannia. Наконец-то Брюнель получил в свое распоряжение все необходимые инструменты, и когда во вторник, 4 января 1858 года, он снова занял свое место на платформе управления и впервые дал сигнал к началу работы своей новой концентрации сил, результат не вызывал сомнений. Только жестокая погода мешала и замедляла ход работ. Днем густые туманы приостанавливали операции, потому что сигналы не были видны, а координация действий различных банд становилась невозможной. В течение долгих, горьких ночей набережная Миллуолла представляла собой жуткое зрелище. Казалось, что здесь расположилась целая армия - так многочисленны были костры, отгонявшие мороз от прессов и насосов, а сквозь завесу дыма и огненного тумана на реке, словно чудовищный феникс, задумчиво глядящий на свое гнездо, вырисовывались темные очертания огромного корабля. Несмотря на эти меры предосторожности, часто приходилось тратить часы на оттаивание замерзших труб и насосов, прежде чем можно было приступить к работе. Но несмотря на туман, мороз или дождь, Брюнель настаивал на том, чтобы лично наблюдать за ходом работ. Без его присутствия нельзя было сделать ни шагу, а когда корабль стал приближаться к концу пути, он стал проводить дни и ночи вместе на верфи, как это было в октябре прошлого года.

С того момента, как под его карандашом появилось подобие великого корабля, казалось, что он завладел телом и душой своего создателя. Оно стало всепоглощающей страстью, которой он посвятил себя полностью, не обращая внимания ни на здоровье, ни на состояние, ни на семью. Медленно, но верно она вытеснила из его сознания все остальные заботы. Впечатление, которое он произвел на своих близких друзей в этот период, и их забота о нем ярко переданы в письме, написанном ему его шурином Джоном Хорсли, теперь уже не молодым художником и путешественником своей юности, а убитым горем вдовцом, только что потерявшим жену и двух маленьких детей от скарлатины.

Я умоляю вас [писал Хорсли] подумать о том смертном часе, который рано или поздно должен настигнуть вас, и о том, сможете ли вы в этот ужасный момент с удовлетворением взглянуть на свою жизнь, которая была почти беспримерной преданностью вашей профессии, в слишком большой степени исключая то, что причиталось вашему Богу и даже вашей семье, и совершенно не заботясь о своем здоровье...

Мой дорогой друг, принесет ли все это тебе покой в конце концов? Дает ли это вам покой сейчас? Разве даже то, что вы жертвуете своим здоровьем и силой, не помешает вам насладиться (если вы доживете до этого времени) тем, что вы накопили, в то время, когда вы, возможно, предложите себе прекратить свои труды?

Но это, конечно, соображения для этого мира. Что же ваш могучий разум решил для следующего?

О мой дорогой Изамбард, не бросайте это на произвол судьбы из-за усталости от того, что у меня нет сил писать на эту тему. Пойдите к тем, кто это сделал, обсудите это с ними и спросите , является ли ваш образ жизни таким, чтобы дать вам разумную надежду попасть в Небесные чертоги.

... Я помню наш разговор в Уоткомбе, в котором я с радостью услышал, как вы решительно (и я знаю и уважаю вашу полную правдивость и искренность) говорите о действенности молитвы. Поэтому пусть я ошибаюсь, считая, что вы пренебрегаете частной преданностью!

Если бы вы только привлекли свой мощный интеллект к теме, содержащей "одну необходимую вещь", я уверен в результате.

В вашей натуре столько добродетели и совершенства, что, если бы не роковая привычка, вы должны быть религиозным человеком. До последнего вздоха я буду умолять вас положить это на сердце.

Господь Всемогущий благословит эти слабые слова и обратит вас к Нему, - такова искренняя ежедневная молитва, и будет таковой до конца моей жизни, о

Ваш самый привязанный,

J. К. Хорсли.

Хорсли находился под сильным эмоциональным напряжением, когда писал это трогательное обращение, и именно в уверенности, что его собственная смерть близка, он добавил надпись: "Будет передана после моей смерти". На самом деле, если бы он знал об этом, его ждала долгая жизнь в большом счастье со своей второй женой, и к тому времени, когда он умер в зрелом возрасте восьмидесяти семи лет, прошедшие годы уже давно смягчили воспоминания о той мучительной утрате, из-за которой он писал. Поэтому Брюнель так и не прочитал его письмо. Но даже если бы он его прочитал, оно вряд ли произвело бы желаемый эффект. Он до такой степени напрягся, чтобы встретить и преодолеть предательство, враждебность, насмешки и всевозможные невзгоды, чтобы выполнить свою задачу, что никакие призывы такого рода не могли до него дойти. Поддаться хоть в малейшей степени на подобные уговоры теперь означало бы для него признание поражения.

Тем, кто был ему близок и дорог, должно быть, казалось, что он одержим своим великим кораблем, но это не значит, что эта одержимость, если она была, каким-то образом ослабляла его инженерный гений и рассудительность. То, что, несмотря ни на какие другие неудачи, ни на какие болезни тела или духа, которые могли тайно поразить его, эти великолепные способности оставались непоколебимыми, выяснилось в последние две недели января 1858 года.

С самого начала проекта Брюнель рассматривал плавучесть корабля как самую сложную и опасную часть всей операции. Проталкивание корабля по путям было простой операцией, в которой каждый фактор находился под его контролем. При наличии правильных снастей и гидравлического оборудования можно не сомневаться, что работа была бы выполнена без малейших затруднений. Сплав такого большого судна по столь узкой и мелкой реке был совсем другим делом. Как он уже давно говорил своему помощнику Жакомбу, здесь не было ни дюйма лишнего. Это означало, что при встрече с приливом корпус корабля должен быть так точно обрезан, чтобы он плыл на с точно заданной осадкой в носу и корме, а также на идеально ровном киле. Этот вопрос о дифферентовке Брюнель, очевидно, не мог определить практическим экспериментом, а только расчетом. Отсюда его беспокойство, когда Скотт Рассел не предоставил ему необходимые данные: центры тяжести и плавучести, а также вес. Но успех зависел не только от точности расчетов Брюнеля; он также зависел от непредсказуемых капризов ветра, погоды и приливов.