Чтение онлайн

Оставаться как-то неловко. Но уйти — ещё хуже. Будто он меня спугнул своим... нет, стоп, не думай о голом Броуди.

Но если уйти, то при следующей встрече всё будет странно. Лучше уж перетерпеть и проговорить это всё сейчас.

Или — наоборот, забыть и сделать вид, что ничего не было?

Пока жду его, прохожусь по гостиной. Останавливаюсь у книжной полки. Всё, что на ней, неудивительно: научные книги, математика, романы размером с кирпич — типично Броуди. Но на второй полке вижу журналы Atlantic, аккуратно сложенные рядом с Southern Traditions, Travel, Explore Europe и ещё кучей изданий.

Для кого-то это показалось бы случайной подборкой. Но только не для меня.

Это все те журналы, в которых публиковались мои статьи.

Он собирает мои публикации.

В этот момент хлопает дверь в конце коридора. Я оборачиваюсь и вижу, как Броуди возвращается в джинсах и простой белой футболке. И с выражением смущения на лице, которое, возможно, самое милое, что я когда-либо видела.

Надо отдать ему должное — он носит одежду не хуже, чем обходится без неё.

Я сглатываю.

— Я видела тебя голым, — вырывается у меня.

Зачем? Почему я это сказала? Мой рот работает быстрее мозга.

И ведь ещё слова лезут наружу. Если он сейчас что-нибудь не скажет, я начну выбалтывать всё подряд, как словесный измельчитель.

Когда я нервничаю, слова срываются без разбора. И я знаю это о себе.

Побочный эффект: я ненавижу это в себе.

Но в последнее время ничто особо не заставляет меня нервничать. Я слишком много где была, слишком многое видела. Но сейчас я нервничаю.

Щёки Броуди заливаются краской.

— Господи, Кейт. Спасибо, что озвучила очевидное.

— Прости! Я не хотела, чтобы всё стало неловко.

— Отличный ход. Вообще не неловко теперь.

Я прижимаю ладони к лицу.

— Броуди, я ничего не увидела.

Он поднимает бровь.

— Не понимаю, как это возможно.

— Ну, я кое-что увидела. Но твоя рука всё закрывала. Я не увидела... ну, главное.

Он фыркает:.

— Главное? Это всё лучше и лучше. Пожалуйста, продолжай.

О боже. Я только что назвала его член «главным». Мне двенадцать лет. И, кажется, я прямо сейчас умру от стыда. Прямо здесь, в его гостиной. Я плюхаюсь в кресло у книжной полки и накрываю лицо руками.

И тут меня пробивает на смех. Настоящий, глубокий, трясущий всё тело смех. Слезы текут по щекам.

— Тебе это кажется смешным?

Я приоткрываю пальцы — он стоит напротив, руки на бёдрах. Выражение строгое, но глаза смеются. Он не по-настоящему злится.

— Броуди, ну а что мне остаётся? Только смеяться.

Он плюхается на диван:.

— Могла бы не смотреть, для начала, — говорит с ухмылкой.

Закидывает ноги на стол и я вдруг залипаю на его босые ступни. У меня нет фетиша на ноги. Просто... он такой естественный, расслабленный. Он действительно дома. Ну да. Это же его дом. Но я раньше его таким не видела. И только сейчас понимаю, как сильно скучала.

— Когда я была маленькой и не могла уснуть, я звонила папе, и он всегда говорил: «Только не думай о белых медведях». Ну и, конечно, я могла думать только о белых медведях. Так и ты. Как только сказал «не смотри», я не смогла не посмотреть. Это был рефлекс.

— Я не уверен, что мы вообще можем теперь быть друзьями, Кейт. По крайней мере — друзьями, которые смотрят друг другу в глаза.

— Ой, да перестань. Тебе вообще не о чем переживать. Ты же знаешь, что выглядишь хорошо.

— Я... ничего такого не знаю.

— Ну, может, ты не зацикливаешься на этом, как некоторые, но у тебя же есть глаза. Ты же замечаешь, что женщинам нравится на тебя смотреть.

Он усмехается.

— А тебе?

Я закатываю глаза.

— Да-да. Ты «расцвел», и мы все гордимся тем, сколько времени ты провел в спортзале, и этой небритой щетиной. Всё очень по-мужски и впечатляет.

Я встаю, перехожу к дивану и опускаюсь на противоположную от него сторону.

— Ты разговаривала с Оливией, — говорит он, поворачиваясь ко мне. — Это её выражение.

— Ага. Я отвезла Кристин в Стоунбрук перед тем, как она уехала. Мы увиделись с Оливией и твоей мамой. И с Ленноксом тоже, кстати. Он приготовил нам обед.

Он проводит рукой по почти бороде, почесывая щетину, прежде чем опустить руку обратно на колени.

— Мама, наверное, была в восторге.

Я улыбаюсь.

— Было приятно её увидеть. И да, Оливия действительно спросила, что я думаю о тебе. О твоем «преображении».

Теперь уже он закатывает глаза.

— Она постоянно это так называет. Но я ведь всё тот же. Всё тот же парень.

Его обнажённое плечо, изгиб бицепса, линия спины, очерченной мышцами, спускающейся к узкой талии… — этот образ на секунду мелькает в моей голове.

Он, может, и не совсем тот же самый.

Но я понимаю, что он имеет в виду.

Даже до того, как он раскрыл в себе потенциал супергероя, в нём была тихая, уверенная устойчивость. Он всегда чувствовал себя комфортно в собственной шкуре. А это немало значит, ведь его братья по обе стороны обладали такой внушительной внешностью, что могли бы легко затмить Броуди, если бы он позволил. Но он всегда держался уверенно. Ему было всё равно, что он меньше. Был — ключевое слово. Сейчас он точно уже не меньше.

— Ты всё тот же парень, — тихо говорю я. Внутри у Броуди столько всего, что он точно не из тех, кто хотел бы, чтобы его определяли по внешности. Надеюсь, он понимает, что я это знаю. — И я этому рада.

Он долго смотрит мне в глаза.

— А ты как? Как дом? Ты в порядке без Кристин?

— Я в порядке. Она очень помогла мне на старте, это было здорово. Мы смогли составить план, с которым всё выглядит гораздо менее пугающим.

Мы сидим, облокотившись на спинки дивана, лицами повернувшись друг к другу. Мы бесчисленное количество раз сидели вот так в гостиной у Хоторнов, обсуждая, как прошёл день, делясь мечтами, надеждами и планами.

Именно сидя вот так, я сказала Броуди в конце одиннадцатого класса, что, когда уеду, больше никогда не вернусь в Силвер-Крик. У меня тогда была особенно тяжёлая ссора с мамой, и я мечтала уехать отсюда и больше никогда не оглядываться. Я не помню, из-за чего именно мы поссорились, но догадываюсь. Я слишком похожа на отца. Я не ценю всех жертв, на которые пошла мама ради меня. Я не понимаю всех прелестей жизни в маленьком городке. Это был избитый спор — я слышала его снова и снова, и он никогда ни к чему не приводил. Сколько бы бабушка Нора ни пыталась нас примирить, с мамой у нас редко это получалось. Чем больше она жаловалась, тем дальше я от неё отдалялась.