Чтение онлайн

— Я никогда не представляла себе жизнь в Силвер-Крике, Броуди. Ты же знаешь, это никогда не входило в мои планы.

— Почему? — впервые я решаюсь это оспорить. — Потому что ты не хочешь быть рядом с мамой? Это уже не работает, Кейт. Она ведь уехала.

Она качает головой, и в глазах появляется боль.

— Потому что я не хочу стать, как она. Она не смогла уехать и это разрушило её брак.

Кейт снова поворачивается и продолжает подниматься. Её руки и плечи напрягаются, когда она хватается за верёвку и тянет себя вверх. Я на миг отвлекаюсь, наблюдая, с какой лёгкостью и грацией она поднимается по крутому склону — даже в этом есть что-то завораживающее.

Я ускоряюсь и догоняю её.

— Кейт, ты не твоя мама. Ты никогда не будешь своей мамой.

Она резко оборачивается.

— Всё сложнее, чем ты думаешь. Для меня всегда будет сложнее, потому что у меня семья вся перекошенная. Я понимаю, что то, как у меня переплетены чувства к Силвер-Крику и к маме — это нездорово. Понимаю. Просто… — Она тяжело выдыхает. — Просто знай, я стараюсь, хорошо? Я пытаюсь во всём разобраться, но чаще всего не могу отличить, чего я действительно хочу, от того, чего, как мне кажется, должна хотеть. Или от того, чего, как мне кажется, не могу хотеть, потому что этого хочет моя мама.

Я чуть не спрашиваю, в какую категорию попадаю я, но боюсь услышать ответ. Особенно после того поцелуя. Я не выдержу, если услышу прямой отказ.

Оставшуюся часть подъёма мы молчим. Её мысли, наверное, крутятся с такой же бешеной скоростью, как и мои. Но что тут скажешь? Несмотря на всю химию между нами в последние недели, я боялся надеяться, убеждённый, что она никогда не почувствует того же.

А теперь — возможно, она и правда что-то чувствует. Она ведь сама призналась, что хотела меня поцеловать.

И всё равно я не могу ничего с этим сделать. Даже не знаю, что хуже.

Когда мы возвращаемся к пикапу, я первым открываю ей дверь и держу её.

Кейт замирает, одну ногу поставив на подножку, и оборачивается.

— Мне не обязательно ехать с тобой в Роббинсвилл в субботу.

Желудок сжимается от страха. Я не хочу, чтобы между нами всё закончилось вот так.

— А ты хочешь поехать?

— Я бы хотела. Но не хочу, чтобы это было тебе тяжело.

Поздно. Уже тяжело. Но единственное, что было бы тяжелее — это провести день без неё.

— Кейт, мы всё ещё друзья. Это не должно всё испортить.

— То есть я могу поехать с тобой как друг?

— Я пригласил тебя как друга. — Это слово мы повторяли в последние дни столько раз, что я бы его с радостью вычеркнул навсегда. Пожалуйста, больше никаких «друзей». Я улыбаюсь, чувствуя, что только лёгкость может вытащить нас из этого штопора, куда нас загнал поцелуй. — Это ты меня поцеловала и всё испортила.

Она фыркает, забираясь в салон.

— Ага, значит, ты вот так собираешься это обыграть?

Я ухмыляюсь, обхожу кузов и сажусь за руль. Завожу двигатель, надеваю солнечные очки и бросаю взгляд в её сторону.

— Надеюсь, поцелуй того стоил, потому что я собираюсь эксплуатировать эту историю ещё дня три минимум.

Кейт улыбается, качает головой, тихо смеётся — и внезапно между нами снова твёрдая почва.

По крайней мере — пока.

По крайней мере — до тех пор, пока я не высажу её.

Я смогу притворяться. Смогу шутить, флиртовать.

Смогу сделать вид, что один единственный поцелуй — пусть и потрясающий, перевернувший всю мою жизнь — не вырвал мне сердце и не вложил его прямо в её руки.

Но правда в том, что с этим поцелуем Кейт изменила меня. Забрала меня. Я уже не буду прежним.

Остаётся лишь надеяться, что однажды она поймёт то же самое.

Что одного поцелуя — недостаточно.

Кейт

Кристин звонила мне четыре раза за последние три дня.

И все четыре раза я была «слишком занята, чтобы говорить», потому что Кристин обязательно захочет узнать, что происходит между мной и Броуди.

А я не готова говорить о том, что происходит между мной и Броуди. Или рассказывать, что технически я должна лететь в Лондон уже завтра, хотя, если быть честной, мысль о том, чтобы всё отменить, посещает меня с пугающей регулярностью.

Между поездками в Хендерсонвилл за плиткой, бытовой техникой и материалами для ремонта кухни, я видела Броуди дважды после нашей прогулки по ущелью. Один раз, когда он снова взял меня на каякинг, и второй — когда привёз корзину с мылом из козьего молока, которую для меня собрала его мама. И оба раза мы не говорили о поцелуе. И не говорили о Лондоне. Но Броуди обнимал меня — долго, крепко, так, что мне хотелось всё в жизни пересмотреть. Я не знаю, что значат эти объятия, особенно после того, как мы расстались в прошлые выходные. Но я точно знаю, что не хочу, чтобы они прекращались.

Когда Кристин написала мне вчера вечером, она пообещала, что сама позвонит Броуди, если я срочно не дам ей хоть какое-то обновление.

Я до сих пор не ответила. Но нет, она бы не стала звонить ему. Ладно, стала бы.

Но что я ей скажу?

Я выдыхаю и постукиваю телефоном по колену. Если я отвечу прямо сейчас, она, скорее всего, не прочтёт сообщение, пока я не буду уже в пути в Роббинсвилл с Броуди. А это значит, что у меня будет ещё хотя бы сутки, чтобы отложить разговор.

Набираю сообщение.

Кейт: Привет! Прости, что всё время была недоступна. Ха. Она моментально это раскусит. Просто была очень занята. Скоро всё расскажу!

Отправила. Простенько, но с улыбкой. И как только собираюсь бросить телефон в рюкзак, он звонит. На экране — лицо Кристин.

Я ругаюсь себе под нос и беру трубку.

— Ты серьёзно? Что ты вообще делаешь на ногах в такую рань?

— Я учитель, — отвечает Кристин. — Мой внутренний будильник не отключается, даже если я не работаю. А ты-то чего не спишь?

— Жду, пока Броуди заедет за мной.

— Что?! Так рано? Зачем?

Я откидываюсь на спинку кресла-качалки на веранде, подгибаю ноги.

— Он едет с друзьями на каякинг. А я у них — шаттл-банни.

— Эээ, что?

— Шаттл-банни. Это значит, я еду с ними в Роббинсвилл, высаживаю их у старта маршрута, а потом встречаю в точке выхода.

— Ооо, как мило. И сексистски.

— С чего бы?

— А ты думаешь, они называли бы водителя шаттл-банни, если бы это был двухметровый байкер с татушками?