Чтение онлайн

Это было что-то невероятное. Вся громада парусов, от нижних до трюмселей, висела тряпками, с обвисшим пузом; дым фитилей поднимался вертикально вверх, а по левому и по правому борту на мили вокруг простиралась зеркальная водная гладь, которой садящееся солнце придавало необычный пурпурный оттенок. И нигде, ни в безоблачном небе, ни на атласной поверхности огромного океана не было никакого движения, ни живого, ни мёртвого.

И в этой тишине было слышно только, как доктор Мэтьюрин сурово говорит какому-то очень тугоухому матросу, страдающему расстройством пищеварения, что причина его недомогания – «угрызения совести провинившегося желудка», что ему нужно прожевывать каждый кусок еды не менее сорока раз и «отказаться от этого ужасного грога».

– Что ж, капитан Пуллингс, – наконец произнёс Джек. – Так как завтра будет праздничный салют, мы просто подвигаем пушки туда-сюда полдюжины раз. Затем уберём трюмсели и бом-брамсели и посвятим остаток дня чествованию короля.

Бедняга король очень любил юного Моцарта, сидел рядом с ним за фортепьяно и переворачивал страницы нот. Ему, наверное, понравились бы пьесы, которые они играли тем вечером, все настолько моцартовские, насколько их могла сделать таковыми любовь к этому великому человеку. И хотя канонических дуэтов для скрипки и виолончели у них не было, дерзкий ум мог переложить дуэты для скрипки и альта, как и множество других композиций, где скрипка задает тон, а виолончель ей как бы аккомпанирует. Но в разы бoльшая смелость нужна, чтобы покуситься на оперы, согласованно играя разные пассажи и затем по очереди импровизируя. Вероятно, их игра не всем нравилась – и определённо злила Киллика – но им самим доставляла огромное удовольствие; поэтому, когда они отложили смычки после своей версии «Песенки ветра», Джек сказал:

– Не знаю ничего другого столь же прекрасного и трогательного. Я слышал, как её исполняла Ла Сальтерелло со своей младшей сестрой, когда был помощником штурмана, как раз перед тем, как меня произвели в лейтенанты; Сэм Роджерс — пьяница и развратник, каких поискать, упокой Господи его душу – сидел рядом со мной в онемевшем зале, и было слышно, как слезы капают ему на колено. Боже, Стивен, радость нагоняет на меня сон. А тебе от радости не хочется спать?

– Нет. И я считаю, что ты слишком много спишь последнее время, конечно, после всех этих нудных бесконечных мучительных и беспокойных недель или даже, прости Господи, месяцев в этой гнусной каторжной колонии тебе необходимо было как следует восстановиться; но прими во внимание, что сон и ожирение идут рука об руку, как добро и зло. Вспомни об осенних сонях или ежах, впадающих в спячку – мне будет жаль, если ты ещё наберешь вес. Возможно, тебе стоит ограничиться одной тарелкой поджаренного сыра перед отходом ко сну. Судя по запаху, его уже несут.

– Когда-нибудь в другой раз обязательно, – ответил Джек. – Но сегодня канун ночи Гая Фокса, поэтому из уважения к приличиям надо праздновать по полной. Любое другое граничит с изменой и отдаёт непроходимым папизмом. О Боже, Стивен, меня опять увалило под ветер. Прости.

Необыкновенное спокойствие моря и, как следствие, неподвижность койки создали у спящего капитана полное ощущение, что он находится дома; иллюзия была настолько сильной, а сон таким глубоким, что всё его тело размякло и расслабилось так, что даже двойное надраивание палубы с последующей сушкой (в честь праздника) не достучались до его сознания. Рид тоже с трудом его добудился, когда прискакал в шесть склянок с докладом, что корабль получил пробоину.

– Вахта капитана Пуллингса, сэр, в борту пробоина ниже ватерлинии чуть в корму от орудия, называемого «Умышленное убийство». Он подумал, вы захотите знать.

– У нас течь?

– Не совсем. Это меч-рыба, и её меч закупорил дыру.

– Когда закончите шутить свои шуточки, мистер Рид, пойдите и сообщите доктору. Полагаю, рыбу не вытащили?

– Пока нет, сэр. Неуклюжий Дэвис бросил в неё гарпун так сильно, что он прошёл насквозь через её голову. Теперь пытаются завести булинь вокруг хвоста.

Неуклюжий Дэвис числился матросом первого класса, потому что следовал за капитаном Обри с корабля на корабль, что бы Джек ни делал, а на «Сюрпризе» не было ни салаг, ни моряков второго класса – но он не обладал никакими морскими навыками, кроме способности швырнуть гарпун с ужасающей силой, которая до сих пор не пригодилась ему ни в одном плавании за последние десять или двенадцать лет. К тому времени как Джек поднялся на палубу, меч-рыба, не спешившая покориться смерти, наконец перестала биться. Булинь завели, и группа ютовых под единоличным руководством Дэвиса, который не допускал ничьего вмешательства, даже со стороны офицеров, осторожно поднимала рыбу из воды; та блестела в лучах утреннего солнца, её серый спинной плавник повис.

– Кто-то из histiophori, – заметил Стивен, стоявший в одной ночной рубашке. — Вероятно, pulchellus.

– А есть его можно? – спросил Пуллингс.

– Конечно, можно. Он гораздо вкуснее вашего обычного тунца.

– Тогда мы можем наконец закатить пир, – сказал Пуллингс. – Последние две недели меня с каждым днём все сильнее мучает стыд, даже в глаза ей совестно смотреть – она же новобрачная, и всё такое. Доброе утро, сэр! – крикнул он, увидев Джека возле уступа на фальшборте. – Мы тут рыбу поймали, как видите.

– Я её поймал, сэр, – крикнул Дэвис, крупный, сильный, смуглолицый мужчина, обычно замкнутый, мрачный и погружённый в раздумья, но сейчас преображённый радостью. – Я поймал её. Осторожней там, чёртовы салаги. Я вбил гарпун прямо в её чёртову башку, ха-ха-ха!

– Отличная работа, Дэвис. Первоклассная, честное слово. Она, должно быть, весит фунтов пятьсот.

– Забирайте её хвост и брюхо, сэр. Вы ими наедитесь до отвала.

– Ну, по крайней мере, корабль набрал хоть какой-то ход, – сказал Джек, снимая рубаху и штаны и вешая их на коечную сетку подальше от следов сверкающей чешуи. – Я брезгую барахтаться в дерьме, накопившемся за два – нет, три дня и три ночи. Ты разве не идёшь?

– Как только ты удалишься, я займусь изучением анатомии этой благородной рыбы – мистер Мартин, доброго дня – до того, как c ней начнут происходить какие-либо изменения.

– Доктор, вы не можете занимать палубу более получаса, – заявил Пуллингс. – Вы же знаете, сегодня праздник, и везде должно быть подобающе чисто.

– Мистер Рид, голубчик, – сказал Стивен. – Умоляю, сбегайте или даже слетайте вниз и попросите Падина принести мне большой набор инструментов для вскрытия, а затем на бак, и позовите девочек поучаствовать и оказать мне помощь, только пусть наденут старые грязные платья.

Но старые грязные платья как раз замочили, а о том, чтобы надеть новые, не могло быть и речи, поэтому на корму они явились голыми в чём мать родила, но их маленькие чёрные фигурки не вызвали никаких пересудов, потому что в эту ясную погоду они постоянно купались в таком виде. Девочки были ценными ассистентами – с их маленькими, изящными, но сильными руками, полным отсутствием брезгливости (при необходимости они могли даже перекусить сухожилие зубами) и способностью одинаково хорошо держать предметы пальцами как рук, так и ног, а также желанием угодить. Падин тоже очень пригодился, подтаскивая самые тяжёлые части, а главное отгоняя Дэвиса, корабельного кока, кока кают-компании, капитанского повара, мясника и всех их помощников, которые хотели поскорее унести с солнца причитающиеся им куски в более прохладные отсеки корабля или в засолочные чаны; потому как «в этих широтах, дружище, марлин подобен макрели – на первый день украшение стола, на второй – еда для бедных, а на третий – чистый яд».

Моряки уносились прочь со своими трофеями, едва анатомы выпускали их из рук; но при всей их расторопности им было далеко до Пуллингса. Тот уже отправил от лица кают-компании мистеру и миссис Оукс наилучшие пожелания и приглашение на обед, а Джек дал согласие присутствовать ещё даже до купания. Так что первый лейтенант должен был организовать подготовку к такому празднеству, которое вознаградило бы за вынужденную задержку, и в то же время обеспечить, чтобы корабль был при полном параде к высокоторжественному ритуалу салюта в честь Пятого ноября. Они с боцманом, конечно, припасли множество праздничных флажков и вымпелов, но прекрасно знали, что нельзя украшать рангоут до тех пор, пока на палубе не станет так чисто, что с неё можно будет есть, пока на пушках и их станках не останется ни пятнышка, во всех неокрашенных медных деталях корабля не начнет отражаться солнце, и не будет выполнен весь перечень задач, каждая из которых требовала кипучей деятельности.