Чтение онлайн

– Разве это делает его подходящим? Я не знал. В общем, тут сведения о тех, что достались мне по завещанию: свободны Фенни Хоркелл и Ап Хеллионс, туда давно следовало назначить пастора, но так как я нахожусь на действительной службе, епископу придётся подождать моего ответа. Оба принадлежат к одной епархии, хотя расположены далеко друг от друга. Боюсь, их вряд ли можно назвать лакомыми кусочками, хотя в Фенни Хоркелл есть славный домик, построенный богатым пастором сорок лет назад для рыбалки, которая, как я знаю, Мартину нравится. При нём шестьдесят акров церковной земли, убогая заболоченная пустошь, но через неё с одного конца в другой протекает Тест; десятина составляет всего 47 фунтов 15 шиллингов, хотя там 356 прихожан. Другой, Ап Хеллионс, получше, он приносит 160 фунтов в год, там 36 акров земли – прекрасные пшеничные поля с огромным количеством зайцев – и всего 137 душ, нуждающихся в окормлении. Если они заинтересуют Мартина, то в Хеллионсе, где ужасно скучно, он мог бы оставить викария, как это делал другой священник.

Так как Стивен молчал, Джек продолжил:

– Полагаю, тебя не затруднит сообщить это ему? Я чувствую себя немного неловко по поводу такого предложения, потому его можно воспринять как милость, а на самом деле оно жалкое, и ещё там чудовищный подоходный налог. Возможно, он предпочтёт дождаться прихода в Ярелле, где доход в три раза больше. Там заправляет преподобный мистер Цицерон Рэббетс из Бата, весьма престарелый джентльмен, ему далеко за семьдесят.

– Соберись с духом, брат, и расскажи ему всё сам; покажи бумаги и попроси хорошенько обдумать этот вопрос.

– Хорошо, – ответил Джек с неохотой и покинул каюту; и как только дверь за ним закрылась, Стивен вернулся к своему письму, одному из тех отрывочных писем из плаваний, которые моряки часто пишут, находясь за пять тысяч и более миль от ближайшего почтового отделения. К этому моменту он в некоторой степени успокоил себя мыслью, что Софи принадлежит к тихому, благоразумному миру провинциалов среднего класса, которые всегда осуждали жизнь Дианы; и сама Софи никогда не любила лошадей, потому что они опасные, вонючие и непредсказуемые животные, и вино тоже не любила: летом пила настойку из цветов чёрной бузины, а зимой – из её ягод. Конечно, при гостях это было неуместно, но, когда речь шла о кларете, она считала, что одного бокала для женщины достаточно; Диана же презирала такое мнение. На самом деле удивительно было наблюдать, как сильно прежнее влияние миссис Уильямс до сих пор было заметно в её дочери, которой совсем не нравилась активная светская жизнь кузины, её охота на лис или поездки в новом зелёном экипаже с четвёркой лошадей и с одним слугой на козлах. Какое-то время Стивен размышлял о том, что благодаря необычному взаимному проникновению разных сословий английского общества две близкие кузины оказались в совершенно не похожих культурных слоях, и это положение вещей неизбежно должно было вызвать разногласия, даже если бы Диана была любящей матерью, а она ею совершенно очевидно не была — и разногласия возникли, что, естественно, привело даже такую кроткую женщину как Софи к неадекватной оценке, которая не была ложью от начала до конца, но была преимущественно неправильной.

Он обмакнул перо и продолжил писать: «Кажется, в короткой записке, которую я только и успел черкнуть до того, как «Эклер» покинул нас, я рассказал тебе, как обнаружил, что утконос (нежный, робкий, безобидный пушистый зверек, лишенный зубов) обладает неожиданными средствами защиты – шпорами, необыкновенно похожими на змеиные клыки и аналогично впрыскивающими яд, и как я выжил после этого открытия. Я также упоминал – возможно, слишком шутливо – о том, как дорогой Джек впервые осознал свой возраст; но вряд ли описывал тебе нового члена команды нашего корабля – юную особу, которую один из мичманов провёл на борт, переодев мальчиком, и прятал, как мы говорим, под палубой, до тех пор пока не стало слишком поздно для того, чтобы Джек мог повернуть назад и доставить её властям этой печально знаменитой каторги, что он и сделал бы из чувства долга, не останься Новый Южный Уэльс так далеко позади. Бедный Джек сперва рвал и метал, бледный от ярости, всё повторял, что их необходимо высадить на необитаемом острове. Чтобы сохранить лицо, на следующий день он сделал вид, что собирается исполнить жестокий приговор, и люди совершенно серьёзно притворились, что изучают прибрежную полосу на той стороне острова, где прибой сильнее всего, и доложили, что из-за волн высадиться невозможно. Он был взбешен из-за девчонки – терпеть не может женщин на борту, от них только проблемы и несчастья, они способны тратить пресную воду на стирку своей одежды – но она оказалась вполне милой, скромной и воспитанной, вовсе не шлюхой, как можно было ожидать, и сейчас он смирился с её присутствием. Натаниэль Мартин сочетал пару браком в капитанской каюте, и мисс Кларисса Харвилл стала миссис Оукс; мистер Оукс (хотя его в конце концов уволят) был возвращён на место своё [2] во всех смыслах, а его жена, благодаря этой церемонии, на законных основаниях обрела гражданскую свободу, а также право находиться на квартердеке. Дорогая, я так бестактно и неуместно называю их имена, потому что это едва ли призрак настоящего письма: почти наверняка я его не допишу и не отправлю; но мне нравится беседовать с тобой, пусть даже только в мыслях и на бумаге. Так она и сидит на квартердеке под навесом, когда погода хорошая, то есть почти всегда, а иногда, как мне говорили, и тёплыми ночами, когда её муж на вахте. Я плохо её знаю, потому что моя собственная работа отнимает много времени, но я уже заметил, что в ней как будто две женщины. В этом нет ничего необычного, скажешь ты, но я никогда не наблюдал подобного в такой степени. Обычно она жаждет одобрения и готова угождать; весь её вид и вежливый наклон головы выражают предупредительность; она умеет слушать и никогда не перебивает. Все офицеры относятся к ней с должным уважением, но им, как и мне, хочется узнать, как эта юная дама оказалась в Ботани-Бэй. От её мужа они смогли узнать только то, что знает он сам, а именно: в доме за пределами Сиднея, где он был с визитом, она учила детей французскому, музыке и пользованию глобусом. Эти сведения их, конечно, не удовлетворили, и иногда они пытаются выудить побольше. Когда такое случается, предупредительность (я уверен, что абсолютно искренняя) исчезает, и появляется вторая женщина. Как-то раз, к моему удивлению, Джек несколько перестарался, расспрашивая её о плавании в Австралию – видела ли она дрейфующие льды к югу от мыса Доброй Надежды? – и вместо Клариссы Оукс появилась Медея. Она всего лишь произнесла: «Сэр, я вам очень многим обязана и бесконечно благодарна; но это было очень тяжёлое для меня время, простите, что я не хочу об этом вспоминать». Взгляд её был намного красноречивее, так что он сразу ретировался. А вот когда чем-то подобным поинтересовался Дэвидж, то ему было сказано, что на подобные бесцеремонные вопросы она обычно отвечает – не помню точно, но слова «вульгарное любопытство» там присутствовали. Думаю, после этого её не беспокоили расспросами.»

Фрегат шёл курсом ост-норд-ост, едва делая сто миль в сутки, несмотря на неотрывное и пристальное внимание к его многочисленным парусам; но в одно из воскресений сразу после церковной службы пассаты южного полушария вернулись к исполнению своих обязанностей, и, хотя бом-брамсели и трюмсели были убраны, «Сюрприз» буквально ожил, чего с ним не было с момента выхода из Сиднейской бухты. Палуба накренилась, и левая скула корабля ушла далеко вниз, врезаясь в волны и взбивая их в белую пену. Тон звучания такелажа – особенный для разных штагов, вант, фордунов и всех прочих снастей – всё нарастал и нарастал, и к первой собачьей вахте все эти звуки слились в один; усиленный корпусом, он достиг той триумфальной высоты, которую Стивен определил как соответствующую десяти узлам. Ветер, дувший под чисто-голубым с белыми вкраплениями небом, принёс с собой не только облака летящих брызг, но и необыкновенную свежесть. Когда пробило две склянки, бросили лаг, и к своему вящему удовлетворению Стивен услышал доклад Оукса:

– Десять узлов и один фатом, с вашего позволения, сэр.

Все испытывали похожее чувство. Всем матросам нравилось, когда корабль идёт быстро, настойчиво продвигаясь вперёд, вода громко бурлит за бортом, а волна от носа к миделю уходит вниз настолько, что обнажается медь. Для танцев на форкастеле погода была не самая подходящая, но все стояли вдоль наветренных поручней, улыбаясь, и выглядели довольными.

Кларисса Оукс разделяла радость команды «Сюрприза». Её навес давно убрали, но она продолжала сидеть на корме на стуле, привязанном к гакаборту; её волосы, за исключением некоторых растрепавшихся прядей, были убраны под платок, а лицо, обычно бледное, разрумянилось. В кои-то веки она осталась одна, и Стивен подошёл спросить, как у неё дела.

– Очень хорошо, спасибо, сэр, – ответила она и продолжила:

– Я рада, что вы пришли. Я было уже собиралась отправить вам записку с просьбой о консультации. Но, возможно, женские недомогания не входят в круг деятельности корабельного хирурга?

– Естественно, мне редко приходится иметь с ними дело. Но я всё же врач общей практики, и в силу этого всеведущ. Буду рад вам услужить, когда у вас будет время – например, сейчас, если вам удобно – пока светло, а у меня есть время до вечернего обхода. Может, ваш муж захочет присутствовать?

– О нет, — возразила она, вставая. – Пойдёмте?

Проходя мимо нактоуза, она обратилась к мужу:

– Билли, доктор столь любезен, что примет меня сейчас.

– Вы очень добры, – ответил Оукс, благодарно улыбаясь Стивену.

– Что касается места, – рассуждал Стивен, спускаясь по трапу. — Лазарет, очевидно, исключается; в силу же особенностей женских заболеваний в вашей каюте вряд ли будет достаточно света, а пользоваться фонарями в такую жару крайне неприятно. Многое говорит в пользу моей каюты, но там нет уединения: любое произнесённое слово может быть услышано на палубе. Я сомневаюсь, что кто-то из команды будет умышленно нас подслушивать, но дело в том, что меньше чем в ярде от светового люка стоит рулевой, а то и двое, и их старшина, и это если считать только матросов.

– Может, будем говорить по-французски? – предложила Кларисса. – Я им владею достаточно свободно.

– Прекрасно, – ответил Стивен, пропуская её в каюту и запирая дверь, чтобы их не побеспокоили.

– Кстати, – её рука замерла на застёжке платья. – Правда ли, что в море врачи тоже ни с кем не обсуждают своих пациентов, или это не так?

– Это верно для офицеров и их жён; но если дело касается матросов, есть болезни, которые должны быть записаны в журнале. Но когда я консультирую кого-то лично, я никому об этом не рассказываю, даже своему помощнику или другому специалисту, без согласия на то пациента. И мистер Мартин тоже.

– Какое облегчение, – произнесла миссис Оукс, и, когда она выскользнула из платья, Стивен заметил, что она обзавелась панталонами из парусины номер десять, настолько выветренной и выбеленной солнцем, что она стала мягкой, как батист – несомненно, подарок парусного мастера, который распоряжался подобными излишками на своё усмотрение. Кларисса пользовалась большой симпатией матросов, которые провожали её обожающими взглядами.

В конце осмотра он сказал:

– Думаю, я могу утверждать почти наверняка, что ваше предположение о беременности совершенно ошибочно. И должен добавить, что вероятность чего-либо подобного крайне невелика.

– Какое облегчение! – опять воскликнула миссис Оукс, но с гораздо большим жаром. – Мистер Редферн говорил мне об этом, но он всего лишь хирург, и я рада, что его слова подтвердил более авторитетный врач. Не могу вам описать, как ужасно находиться в подвешенном состоянии. В любом случае, детей я терпеть не могу.

– Вообще всех?

– Конечно, среди них бывают чудесные маленькие создания, такие симпатичные и милые, но я предпочту держать дома стаю павианов, нежели обычного ребёнка любого пола.