Классическая поэзия Индии, Китая, Кореи, Вьетнама, Японии
Шрифт:
* * *
С давних пор так бывало — ухожу я и в горы и к рекам, Среди вольной природы знаю радость лесов и равнин… И беру я с собою сыновей и племянников малых; Сквозь кусты продираясь, мы идем по пустынным местам. И туда и обратно мы проходим меж взгорьем и полем, С сожаленьем взираем на жилища старинных людей. Очага и колодца там следы во дворах сохранились, Там бамбука и тута полусгнившие видим стволы. — Ты не знаешь, — спросил я дровосека, рубившего хворост,— Тех селений, в какие эти люди отсюда ушли? — Дровосек распрямился, поглядел на меня и ответил: — Эти умерли люди, их в живых уже нет никого… «Поколенье другое — с ним дворцы изменились и площадь». Значит, слов этих старых до сих пор еще правда жива. Значит, жизнь человека состоит из игры превращений, И в конце ее должен возвратиться он в небытие. * * *
Никого. И в печали я иду, опираясь на палку, Возвращаюсь неровной, затерявшейся в чаще тропой. А в ущелье, у речки с неглубокой прозрачной водою, Хорошо опуститься и усталые ноги помыть… Процедил осторожно молодое вино, что поспело, Есть и курица в доме — и соседа я в гости зову. Вечер. Спряталось солнце, и сгущается в комнате сумрак. В очаге моем хворост запылал, — нам свеча не нужна. Так и радость приходит. Я горюю, что ночь не продлить мне: Вот опять с новым утром появилась на небе заря. Стихи о разном
* * *
В мире жизнь человека не имеет корней глубоких. Упорхнет она, словно над дорогой легкая пыль. И развеется всюду, вслед за ветром, кружась, умчится. Так и я, здесь живущий, не навеки в тело одет… Опустились на землю — и уже меж собой мы братья: [529] Так ли важно, чтоб были кость от кости, от плоти плоть? Обретенная радость пусть заставит нас веселиться,— Тем вином, что найдется, угостим соседей своих! В жизни время расцвета никогда не приходит снова, Да и в день тот же самый трудно дважды взойти заре. Не теряя мгновенья, вдохновим же себя усердьем, Ибо годы и луны человека не станут ждать! 529
Опустились на землю, // и уже меж собой мы братья.— То есть опустились впервые на землю из материнского лона.
* * *
К ночи бледное солнце в вершинах западных тонет. Белый месяц на смену встает над восточной горой. Далеко-далеко на все тысячи ли сиянье. Широко-широко озаренье небесных пустот… Появляется ветер, влетает в комнаты дома, И подушку с циновкой он студит в полуночный час. В том, что воздух другой, чую смену времени года. Оттого что не сплю, нескончаемость ночи узнал. Я хочу говорить — никого, кто бы мне ответил. Поднял чарку с вином и зову сиротливую тень… Дни, — и луны за ними, — покинув людей, уходят. Так свои устремленья я в жизнь претворить и не смог. Лишь об этом подумал, и боль меня охватила, И уже до рассвета ко мне не вернется покой! * * *
Краски цветенья нам трудно надолго сберечь. Дни увяданья отсрочить не может никто. То, что когда-то, как лотос весенний, цвело, Стало сегодня осенней коробкой семян… Иней жестокий покроет траву на полях. Сникнет, иссохнет, но вся не погибнет она! Солнце с луною опять совершают свой круг, Мы же уходим, и нет нам возврата к живым. Сердце любовно к прошедшим зовет временам. Вспомню об этом — и все оборвется внутри! * * *
Солнце с луною никак не хотят помедлить, Торопят друг друга четыре времени года. Ветер холодный обвеял голые ветви. Опавшей листвою покрыты длинные тропы… Юное тело от времени стало дряхлым, И темные пряди давно уже поседели. Знак этот белый отметил голову вашу, И путь перед вами с тех пор все уже и уже. Дом мой родимый — всего лишь двор постоялый, И я здесь как будто тот гость, что должен уехать. Уехать, уехать… Куда же ведет дорога? На Южную гору: в ней старое есть жилище. [530] 530
На Южную гору: // в ней старое есть жилище.— Имеются в виду могилы предков в горе, то жилище, которое ждет и самого поэта.
* * *
Послушная ветру сосна на высоком обрыве — Прелестный и нежный, еще не окрепший ребенок. И лет ей от силы три раза по пять миновало; Ствол тянется в выси. Но можно ль к нему прислониться? А облик прекрасный таит в себе влажную свежесть. Мы в ясности этой и душу провидим и разум. За вином
* * *
Я поставил свой дом в самой гуще людских жилищ, Но минует его стук повозок и топот коней. Вы хотите узнать, отчего это может быть? Вдаль умчишься душой, и земля отойдет сама. Хризантему сорвал под восточной оградой в саду, И мой взор в вышине встретил склоны Южной горы. Очертанья горы так прекрасны в закатный час, Когда птицы над ней чередою летят домой! В этом всем для меня заключен настоящий смысл. Я хочу рассказать, и уже я забыл слова… * * *
Хризантемы осенней нет нежнее и нет прекрасней! Я с покрытых росою хризантем лепестки собрал И пустил их в ту влагу, что способна унять печали И меня еще дальше увести от мирских забот. Хоть один я сегодня, но я первую чару выпью. А она опустеет — наклониться кувшин готов. Время солнцу садиться — отдыхают живые твари. Возвращаются птицы и щебечут в своем лесу. Я стихи распеваю под восточным навесом дома, Я доволен, что снова жизнь явилась ко мне такой! * * *
Забрезжило утро, — я слышу, стучатся в дверь. Кой-как я оделся и сам отворять бегу. «Кто там?» — говорю я. Кто мог в эту рань прийти? Старик хлебопашец, исполненный добрых чувств. Принес издалёка вино — угостить меня. Его беспокоит мой с нынешним веком разлад: «Ты в рубище жалком, под кровлей худою живешь, Но только ли в этом судьбы высокий удел! Повсюду на свете поддакивающие в чести. Хочу, государь мой, чтоб с грязью мирской ты плыл!» [531] «Я очень растроган участьем твоим, отец, Но я по природе согласья и не ищу. Сторонкой объехать пусть даже не мудрено, Предав свою правду, я, что ж, не собьюсь с пути? Так сядем покамест и долг отдадим вину. Мою колесницу нельзя повернуть назад!» 531
Хочу, государь мой, // чтоб с грязью мирской ты плыл! — Строка из произведения Цюй Юаня «Отец-рыбак».
* * *
Вот бывают же люди, — даже в доме одном живут,— Что принять, что отбросить — нет единства у них ни в чем. Скажем, некий ученый в одиночестве вечно пьян. Или деятель некий круглый год непрестанно трезв. Эти трезвый и пьяный вызывают друг в друге смех. Друг у друга ни слова не умеют они понять. В рамках узости трезвой человек безнадежно глуп. Он в наитье свободном приближается к мудрецам. И стихи обращаю я к тому, кто уже хмельной: Лишь закатится солнце, пусть немедля свечу берет! [532] 532
Лишь закатится солнце, // пусть немедля свечу берет— для того, чтобы продолжать пить, как продолжал, взяв свечу, свою прогулку древний поэт с наступлением темноты.
Поделиться с друзьями: