В убогом жилище прилежных рук не хватает,И дикий кустарник мои захватил владенья.Отчетливо в небе видны парящие птицы.Безлюдно и тихо — не слышно шагов прохожих…Мир так беспределен во времени и в пространстве,А жизнь человека и ста достигает редко.А годы и луны торопятся, как в погоне.Виски обрамляя, давно седина белеет…Когда не отбросишь забот о преуспеянье,То все, чем живешь ты, окажется слишком жалким!
Далеко на востоке живет благородный ученый,И одет он всегда в неприглядное, рваное платье,И из дней тридцати только девять встречается с пищей,И лет десять, не меньше, он носит бессменную шапку.Горше этой нужды не бывает, наверно, на свете,А ему хоть бы что — так приветлив на вид он и весел.Я, конечно, стремлюсь повидать человека такого.И пошел я с утра через реки и через заставы.Вижу — темные сосны, сжимая дорогу, теснятся.Вижу — белые тучи над самою кровлей ночуют.А ученому ясно, зачем я его навещаю.Сразу цинь он берет, для меня ударяет по струнам.Первой песней своей — «Журавлем расстающимся» — тронулИ уже ко второй, где «луань [534] одинок», переходит…Я хотел бы остаться пожить у тебя, государь мой,Прямо с этого дня до холодного времени года!
533
«Подражание древнему» — Тао Юань-мин, как и другие поэты, современники его и предшественники, подражал древним стихам, авторы которых неизвестны. У Тао Юань-мина его «подражание» выразилось в переосмыслении темы недолговечности человеческого существования и в высказывании собственного взгляда на жизненные ценности. «Подражания» Тао были написаны, по-видимому, в трагическое для поэта время гибели династии Цзинь, в начале двадцатых годов V столетия, и в стихах мы можем найти отзвук современных поэту событий.
534
Луань— вещая птица.
* * *
С хвоей темно-зеленой это дерево в тесном доле…И зимою и летом остается оно таким.Год проходит, и снова видит дерево снег иль иней.Разве кто-нибудь скажет, что не знает оно времен?Мне наскучило слушать каждый день здесь мирские речи.Отыскать себе друга я приду в столицу Линьцзы. [535]Там, в Цзися, как я слышал, много тех, кто книги толкует.Эти люди помогут разрешить сомненья мои.Я собрал свои вещи, даже день отъезда назначил,Даже перед разлукой попрощался уже с семьей.Но я все же колеблюсь, не успев уйти за ворота.В дом вернусь и присяду и еще подумаю раз.Нет, мне вовсе не страшно то, что путь окажется долгим.А одно только страшно, — что обманут люди меня.Вдруг да в нашей беседе не сойдется их мысль с моею,И навек я останусь лишь посмешищем для других…Все что сердце тревожит, трудно выразить мне словами.Чтоб с тобой поделиться, написал я эти стихи.
535
Отыскать себе друга // я приду в столицу Линьцзы.— Линьцзы — столица страны Ци (в нынешнем Шаньдуне). Там, в Цзися, то есть под воротами Цзи, в древности, задолго до Тао Юань-мина, собирались ученые для беседы.
* * *
Посадил я однажды у Янцзы на прибрежье туты.Думал — минет три года, и дождусь урожая листьев.Но когда на деревьях начала разрастаться зелень,Вдруг беда их постигла — перемены в горах и реках.Ветром сбило с них листья, изломало голые ветви,А стволы их и корни все уплыли в седое море…Шелкопрядов весенних накормить уже больше нечем,И у зимнего платья не осталось теперь надежды… [536]Я, сажая деревья, сам не выбрал повыше место.Что же пользы сегодня от моих сожалений горьких?
536
И у зимнего платья // не осталось теперь надежды… — Поэт наделяет будущее платье способностью надеяться на свое появление из нитей шелкопряда.
Переселяюсь
* * *
И прежде хотел я жить в этой Южной деревне,И не потому, что гаданьем ей выпал знак:Здесь, слышал я, много людей с простыми сердцами.В их обществе радость считать вечера и дни.В мечтах о деревне прождал я все-таки годы,Покамест сегодня я не поселился в ней…А хижине бедной к чему большие пространства?Достаточно, если прикроет она постель.Важней, чтоб соседи почаще ко мне ходилиИ мы в разговорах судили б о старине,И чудным твореньем мы вместе бы восторгались,Неясные мысли друг другу толкуя в нем.
* * *
Весною и осенью много погожих дней.На гору мы всходим и там слагаем стихи.Минуем ворота — хозяин к себе зовет.Вино поспевает — и тут же его мы пьем.В полях поработав, расходимся по домам.Домой воротившись, мы думаем о друзьях.А вспомнив о друге, спешим накинуть халат:В беседах и в смехе мы не замечаем часов.Жизнь в этих занятьях не лучше ль всякой иной?Не вспыхнет желанье, покинув ее, уйти.Одежда и пища к тому же требуют средств.На пахоте труд мой меня не введет в обман!
Гуляя с друзьями под кипарисами могил семьи Чжоу
До чего же сегодня ясно небо и светел день.Чистый голос свирелей и напевные звуки струн.Опечален теми, кто под сенью могильной спит,Разве можем при этом уходить от веселья мы?И свободная песня здесь творится из новых слов.И вино зеленое здесь рождает на лицах смех.Ничего я не знаю о заботах, что завтра ждут,И уже моим чувствам до конца отдаюсь теперь.
Лето в начале, растут деревья и травы.Дом окружая, сплелись тенистые ветви.Птицы слетелись и радуются уюту.С ними я тоже свою полюбил лачугу.Поле вспахал я и все, что нужно, посеял.Время настало уже читать мои книги…Нищ переулок вдали от колей глубоких,Только заедет коляска близкого друга.Чарку приятно весенним вином наполнить,Овощи с грядок собрать в моем огороде…Дождь моросящий с востока сюда приходит,Ласковый ветер в пути его провожает.Я пробегаю «Историю Чжоу-вана». [538]Снова любуюсь картинами «Шаньхайцзина».Так я мгновенно вселенную постигаю…Это не радость, то в чем же она иначе?
537
«Шаньхайцзин»— древнейшая книга волшебных историй, связанных с географическими описаниями.
538
Я пробегаю «Историю Чжоу-вана»— древнюю книгу о чжоуском Му-ване, правившем в XI–X вв. до н. э. Книга эта о путешествии чжоуского государя к мифической Сиванму — Хозяйке Запада — была обнаружена в записях на бамбуковых дощечках в конце III в. в древнем кургане.
Воспеваю бедных ученых
* * *
Во вселенной все сущее обретает свою опору.Сиротливому облаку одному приютиться негде.В дали, дали безвестные в пустоте небес исчезает,Не дождавшись до времени, чтоб увидеть последний отблеск…Чуть рассветное зарево распахнет ночные туманы,Как пернатые стаями друг за дружкой уже летают.Позже всех, очень медленно, вылетает из леса птицаИ задолго до вечера возвращается в лес обратно…В меру сил и старания не сходя с колеи старинной,Разве тем не обрек себя на лишения и на голод?А вдобавок и дружества если более не узнаешь,Что случится от этого и какая нужда в печали?..
* * *
Как пронзителен холод, когда близится вечер года.В ветхой летней одежде я погреться на солнце сел…Огород мой на юге потерял последнюю зелень.Оголенные ветви заполняют северный сад.Я кувшин наклоняю, не осталось уже ни капли,И в очаг заглянул я, но не видно в нем и дымка.Лишь старинные книги громоздятся вокруг циновки.Опускается солнце, а читать их всё недосуг.Жизнь на воле без службы не равняю с бедою чэньской [539] ,Но в смиренности тоже возроптать на судьбу могу.Что же мне помогает утешенье найти в печали?Только память о древних, живших в бедности мудрецах!
539
Жизнь на воле без службы // не равняю с бедою чэньской…— То есть с достигшими Конфуция и его учеников лишениями в Чэнь. Разгневанный Цзы-лу спросил учителя, может ли оказаться в унизительной для него бедности человек совершенный, и Конфуций разъяснил, что может, но человек совершенный тверд в бедности, а человек маленький распускает себя.
* * *
Ученый Чжун-вэй любил свой нищенский дом.Вокруг его стен разросся густой бурьян.Укрывшись от глаз, знакомство с людьми прервал.Стихи сочинять с искусством редким умел.И в мире затем никто не общался с ним,А только один Лю Гун навещал его… [540]Такой человек, и вдруг — совсем одинок?Да лишь потому, что мало таких, как он:Жил сам по себе, спокойно, без перемен —И радость искал не в благах, не в нищете!В житейских делах беспомощный был простак…Не прочь бы и я всегда подражать ему!
540
Ученый Чжун-вэй // любил свой нищенский дом… И в мире затем // никто не общался с ним, // А только один // Лю Гун навещал его… — В книге Хуанфу Ми «Гао ши чжуань» об отшельниках высокой добродетели даны следующие сведения: «Чжун-вэй, уроженец Пинлина, был широкообразован, искусен в словесности, особенно любил в поэзии ши и фу. Жил бедно, уединенно. Бурьян в его дворе был так высок, что скрывал человека. Современникам он не был известен. И только Лю Гун (Лю Мэн-гун) знался с ним».