Чтение онлайн

– А вы с какой целью расспрашиваете о моих предках? Составляете генеалогическое древо моего семейства, будто прицениваетесь. Может, жениться на мне собираетесь? – тут я разрешила себе немного пококетничать, чтобы переменить тему разговора.

Потому что нападать с поцелуями адвокат не спешил, и почему-то стоял столбом, хотя вполне можно было переменить позу.

– Нет, собираюсь переодеться, – ответил он ещё вежливее. – Но так как вы не уходите, то думаю – раздеваться при вас или же выслушать ещё пару рассказов про ваших покойных родственников.

– О, простите!

Уши у меня опять запылали, и я поспешила удрать, прежде чем адвокат заметил, что я стала красная, как помидор. Хотя… он про помидоры ещё не знает. И не узнает, скорее всего.

Когда я спустилась на первый этаж, вся в смятении чувств, в дверь как раз входила Ветрувия.

– Уф! Ну и дождь! – заявила она со смехом, стаскивая с головы корзину.

Судя по тому, что моя подруга промокла до нитки, корзина ей совсем не помогла.

– Успела ягоды собрать? – Ветрувия стащила с головы мокрый тюрбан и выжала его перед порогом. – А я только до поворота добежала, тут меня и прихватило! Ничего себе, как лупануло! – она стала распахивать окна, потряхивая распущенными мокрыми волосами. – Пусть проветрится. Раз сегодня в саду нам делать нечего, давай черешню обработаем. Кто знает, насколько дождь затянется. Тучи-то всё ползут и ползут!

Она болтала, и я никак не могла вставить хоть словечко.

– Сейчас переоденусь, и начнём! – весело заявила Ветрувия, расстёгивая корсаж.

Но рука её замерла, вцепившись в шнуровку, глаза расширились, рот приоткрылся, и губы дрогнули – словно она хотела что-то сказать, но никак не могла.

– Добрый день, синьора, – донеслось со второго этажа.

По лестнице к нам спускался Марино Марини – в сухой рубашке и сухих штанах, но зато босиком.

– А он что тут делает? – прошипела Ветрувия, лихорадочно пытаясь запахнуть корсаж на груди и одновременно прикрыть голову мокрой тряпкой, которая раньше была тюрбаном.

– Э-э… пыталась тебе сказать… – заблеяла я.

– А он тут будет жить, – ответил вместо меня адвокат. – Когда у нас ожидается обед? Или ужин? Я привёз отличное вино.

Кажется, Ветрувия тоже немного упала в обморок, потому что она точно так же, как и я десять минут назад, забыла, что умеет говорить. И только и могла, что таращиться на Марино Марини, который даже босой был прекрасен, как бог.

– Ни обедом, ни ужином мы ещё не занимались, – ответила я за подругу, ловя себя на том, что тоже таращусь на адвоката во все глаза. – Но если вы хотите есть, сейчас что-нибудь сообразим.

– Нет, не беспокойтесь. Не хочу мешать вашим правилам, я без труда подожду, – Марино Марини был сама любезность. – Вино никуда не денется. Ужин, я надеюсь, тоже. А вы – та самая родственница? – обратился он к моей подруге, спускаясь по последним ступеням.

– Да, это она, синьора Ветрувия Фиоре, – снова ответила я за подругу, потому что она ещё не обрела дара речи. – Мы с ней, как сёстры.

– А вы даже похожи, как сёстры, – очень галантно заметил адвокат. – Синьора Ветрувия такая же красивая.

– Ну уж… скажете тоже… – пробормотала Ветрувия, в одно мгновение побледнев так сильно, что было заметно даже через загар.

Я задумалась – не надо ли начинать ревновать. С синьорой Козой на пару.

– Но вижу, судьба вас потрепала? – продолжал Марино, внимательно присматриваясь к моей подруге. – В лице кого, позвольте спросить? Это не ваш супруг поставил вам синяк?

Только тут я поняла, что рассматривал он не Ветрувию, а кровоподтёк у неё под глазом. Синяк уже был, скорее, зеленяк, но всё ещё хорошо просматривался. Ветрувия машинально прикрыла его ладонью.

– Из-за этого у вас разногласия с мужем? – участливо расспрашивал адвокат. – Позвольте, поговорю с ним? Это нехорошо, когда семья страдает. Муж должен любить жену, как своё тело, поэтому бить вас – непозволительно.

– Э-э… – точно так же, как я недавно, замычала Ветрувия, и отрицательно замотала головой, что можно было понять, как угодно.

Или, вообще, не понять.

– Может, вы чувствуете свою вину? – наседал на неё Марино Марини. – Возможно, вам не хватает смелости поговорить с ним? Доверьтесь мне, я всё улажу. Самое главное в жизни – это семейный союз. Воссоединение семьи – вот к чему вы должны стремиться. Семья – это настоящее счастье, и дети являются венцом этого счастья.

Мне вдруг показалось, что его слова опутывают нас с Ветрувией, словно виноградные плети заколдованного сада. И когда адвокат смотрел вот так – сочувственно, проникновенно, трогательно приподняв будто нарисованные лучшим бровистом брови – хотелось уткнуться ему в рубашку (адвокату, разумеется, а не бровисту) и, шмыгая носом, признаться во всех грехах.

– Это не муж её ударил, – вмешалась я, разрывая колдовское очарование адвокатской речи, и Ветрувия встрепенулась, хватая воздух ртом. – Это наша свекровь, – продолжала я, довольно сердито. – А муж стоял и смотрел, как его жену избивают. Так что не надо тут про счастливое воссоединение. Ветрувия сама решит, жить ей мужем или бросить такое «сокровище». Читайте проповеди своей супруге, синьор, – я помолчала и добавила: – Когда она у вас появится, – не сдержалась и ещё добавила: – Если появится.

– Пойду, переоденусь, – пробормотала Ветрувия и помчалась наверх, стуча каблуками по ступенькам.

Марино Марини даже не оглянулся ей вслед, впившись в меня взглядом.

– Если? – переспросил он, склонив голову к плечу. – Почему – если? Что за странные слова, синьора?

– Странные? – я, в свою очередь, тоже склонила голову к плечу. – Будь я вашей невестой, синьор, мне бы очень не понравилось, что вы такой заботливый по отношению к бедным вдовам.

– Не решайте за мою невесту. Она, может, не такая умная, как вы, но девушка добрая, милая и сострадательная… даже к бедным вдовам, – ответил он с усмешечкой, от которой сразу захотелось его пожалеть, наивного котика.

Почему мужчины, даже самые умные, порой бывают удивительно глупы, если дело касается смазливой девичьей мордашки?

Мне оставалось только дёрнуть плечом. Пусть женится на этой «доброй и милой». А если разочаруется после свадьбы, то это совсем не моё дело.

– Вы как-то сразу напряглись, – опять зажурчал речью Марино. – Могу я предложить вам чаю? Я взял с собой мешочек. Мой чай – ваше варенье.

Дома, в своём мире, я не слишком любила чай. Вернее, относилась к нему, как к чему-то незначительному. И действительно – зачем ценить то, чего в каждом магазине вагон и тележка? Хочешь – зелёный, хочешь – чёрный байховый, а можно заказать коллекционный, ароматизиованный… Но после употребления цикория предложение о чашечке настоящего чая воспринималось, как исполнение заветной мечты.

– Вы умеете находить подход к женщинам, – признала я. – Несите свой чай, и какое варенье желаете?

– А лимонное есть? – спросил он, мигом превратившись из дотошного адвоката в мальчишку, которому до смерти хочется сладкого. – Ваш совет добавить в чай ломтик лимона в сахаре – это просто чудо!

– Есть лимонное, – милостиво признала я. – Пошла кипятить воду. Кухня вон там, – указала я ему.

Чай Марино Марини принёс быстрее, чем я смогла разжечь печку.

Глядя, как я мучаюсь, пытаясь выбить искру, он заметил: