Чтение онлайн

– Не знаю, – Ветрувия с сомнением покачала головой, стоя на коленях возле печки. – Он всё тут осматривает, везде суёт нос… Даже посуду вчера рассматривал…

– Ой, он просто ценитель прекрасного, – отмахнулась я. – Разжигай печь, надо готовить завтрак. Что сегодня сделаем? Может, яичницу с овощами? Всё-таки, мужчина в доме, его надо кормить сытно.

– Хорошо, пусть будет яичница с овощами, – не слишком охотно согласилась Ветрувия.

Пока она занималась печкой, я пробежалась до огорода, вырвала морковку, головку лука и пучок сельдерея, вымыла их колодезной водой и вернулась обратно в дом, после чего с огромным удовольствием занялась готовкой.

Когда Марино Марини спустился к нам (при полном параде, кстати, в белой рубашке и алом камзоле с вышивкой), на столе уже стояли вазочки с вареньем, заваренный чай и нарезанный тонкими ломтями, поджаренный до золотистой корочки хлеб.

– Доброе утро, синьор! – весело поприветствовала я адвоката. – Через пару минут будет готова самая прекрасная яичница, которую вы когда-либо пробовали! Лучше может быть только яичница, приготовленная синьором Зино, но с ним я не смею соревноваться.

– Благодарю, – ответил Марино Марини сдержанно и немного строго, как-то странно поглядывая на накрытый стол, – но сегодня я хочу причаститься, поэтому есть не буду.

Вот так-так. А я старалась, готовила. А он причащаться собрался…

– Разве вы не идёте в церковь? – поинтересовался адвокат ещё строже.

– Нет, – сказала я, пожав плечами. – Зачем в церковь?

– Сегодня Пятидесятница, если забыли, – напомнил мне Марино то, чего я и знать не знала. – В церкви будет праздничная служба. Полагаю, там будут все… добрые христиане.

– Полагаю, что да, – согласилась я с ним. – Но, видите ли, синьор, я принадлежу к другой конфессии…

Теперь на меня уставилась и Ветрувия. Да с таким изумлением, что я слегка перетрусила.

– Вы иудейка? – спросил Марино Марини тоном, каким можно было спросить, не людоедка ли я.

Полиночка, да что же ты тупишь. У них тут на религиозной почве войны происходят, а ты говоришь что-то про иные конфессии. Ещё не хватало, чтобы тебя тут как иудейку Ревекку из «Айвенго» за человека не считали.

– Ну что вы, разве я похожа на иудейку? – попыталась свести я наш разговор на шутку. – Тоже, как и вы, добрая христианка, но у меня столько дел…

– Какие дела могут помешать общению с богом? – произнёс адвокат тоном заправского проповедника.

– Признаться, у меня и праздничной одежды нет… – попыталась я уклониться от подобного общения. – А идти на встречу с Богом в обтрёпанной юбке…

Что-то не слишком я горела желанием топать куда-то в деревню, чтобы побывать на экскурсии в католическом соборе. У меня есть более важные дела, и вообще… Так-то я – православная христианка, меня крестили… А, их же тоже крестят.

– Богу без разницы – в какой одежде его дети предстают перед ним, – сказал Марино Марини с такой строгостью, что я чуть не встала по стойке «смирно». – В конце концов, в этот мир мы приходим, вообще, без одежды.

– Боюсь, меня не поймут, если я появлюсь в церкви в костюме Евы, – призналась я чистосердечно. – Хотя виноградный листочек мне очень бы пошёл, знаете ли…

По взгляду «доброго христианина» был ясно, что смысл сказанного дошёл до него не сразу. Но когда дошёл, бравый герой порозовел щеками, как застенчивая девица.

– И ведь как раз сегодня я не смогу посетить церковь, – сказала я быстро, пока он не успел ничего сказать. – Передайте мои извинения небесам.

– Почему не можете? – требовательно спросил он.

– Вы меня как будто допрашиваете, – улыбнулась я. – Когда женщина говорит, что не может, мужчине надо просто принять на веру её слова. Примите на веру, синьор.

– Не понимаю, что может останавливать вас от исполнения христианского долга, – продолжал упорствовать он.

– Вы адвокат или государственный обвинитель? – упрекнула я его. – Бывают такие дни, когда женщине разрешается не посещать церковные службы. У меня как раз именно такие.

Ветрувия изумлённо открыла рот, а синьор Марини стал красным, как помидор, пробормотал что-то вроде извинений и рванул к выходу.

– Там дождь! Промокнете ведь! – крикнула я ему вслед.

– Душа важнее пятки! – полетело из прихожей.

– Фанатик, – покачала я головой, а потом погладила деревянную стену дома и сказала по-русски: – Если можно, убери дождь, пожалуйста. Подхватит ведь воспаление лёгких…

– Что ты говоришь? – спросила Ветрувия.

– Молюсь, чтобы дождь прекратился, – пояснила я, глазом не моргнув.

Похоже, умение врать становится моей сильной стороной.

Дождь, и правда, почти сразу прекратился, и даже солнце выглянуло. Ветрувия посмотрела в окно, покачала головой и поставила на стол яичницу, которая подпеклась чуть сильнее, чем нужно.

– Слушай, а ты почему в церковь не пошла, если сегодня большой праздник? – спросила я у неё, усаживаясь за стол.

– Да откуда я знала про праздники? – искренне удивилась Ветрувия. – Ческа за этим следит. Сказала бы – так пошла. Но ты же у нас учёная. Я думала, ты знаешь.

– Не знаю, забыла, – в очередной раз соврала я. – Ладно, давай поедим. Не пропадать же такому вкусному завтраку.

Днём мы с Ветрувией были заняты вареньем, наведались к семейству Фиоре, чтобы проконтролировать их работу, поставили ещё десять горшков с черешневым вареньем, но всё время за работой я ловила себя на том, что поглядываю в сторону дороги – не возвращается ли на виллу «Мармэллата» синьор Марини.

Вещи он оставил, так что была надежда, что хотя бы за вещами приехать должен. Но ведь может и прислать кого-нибудь…

Особенно после моих двусмысленных шуточек.

Надо завязывать со своим юмором из двадцать первого века. В пятнадцатом не оценят. Ещё потом и обвинение какое-нибудь состряпают, от дражайшей инквизиции.

Только инквизиции мне не хватало к долгу в десять тысяч флоринов.

День прошёл, наступил вечер, мягкие сумерки окутали сад, дом, а Марино Марини так и не вернулся. За ужином я постаралась не показать, как разочарована, зато Ветрувия болтала, не умолкая, и приговорила остатки вина, которым нас накануне угощал адвокат. Потом она отправилась спать, а я, с тяжёлым сердцем заперев дверь, пошла мыться. В такой жаре я не могла представить, как можно лечь спать, хотя бы не ополоснувшись.

Баня, уже привычно, была затоплена, и оставалось лишь удивляться, почему домик точно так же не растапливал печь, когда я по утрам мучилась с огнивом и трутом.

Я подкинула дров, плеснула на камни настоем смородиновых листьев, и растянулась на полке, позволяя ароматному пару окутать тело точно так же, как сумерки – дом.

Если закрыть глаза, то можно представить, что я в обыкновенной русской бане, у себя на родине, а не затерянная в веках… Одна… Без поддержки… Меня никто не знает, не понимает…