Чтение онлайн

— Но… почему? Ради чего? Ради него? Эви, он арестован за измену! Его, скорее всего, ждёт эшафот или вечная ссылка! Ты хочешь связать свою судьбу с этим? Ты хочешь сгнить в этой тюрьме вместе с ним?

— Он не изменник, — произнесла Эвелина с такой непоколебимой уверенностью, что Сесилия на мгновение замолчала. — Это ловко сфабрикованная ложь. Ловушка. И я знаю, кто её устроил. И я не позволю ему победить.

— Ты… ты собираешься бороться? Одна? Против всего двора? Против королевской комиссии? Эви, это безумие! Тебя раздавят!

— Возможно, — согласилась Эвелина, и странная, почти неземная улыбка тронула её губы. — Но если я сбегу, то он будет раздавлен наверняка. И тогда они победят по-настоящему. Не только его. Но и всё, во что я верю. Нет, — она покачала головой, подходя к окну и глядя на серое небо. — Я остаюсь. Я герцогиня Блэквуд. И пока у меня есть хоть капля силы и хоть искра разума в голове, я буду сражаться за имя своего мужа. За нашу правду.

Сесилия смотрела на неё, будто видя впервые. В её глазах читалось непонимание, страх и… капля того суеверного ужаса, с которым простые люди смотрят на святых мучеников, идущих на костёр.

— Ты любишь его, — прошептала она наконец, не как вопрос, а как приговор. — По-настоящему. Безнадёжно.

Эвелина не ответила. Не нужно было. Всё было написано на её лице, в её прямой осанке, в огне, что наконец-то разгорелся в глубине её глаз, отогнав леденящий холод отчаяния.

Сесилия вздохнула, поняв, что её миссия провалилась.

— Что ж, — сказала она с грустью. — Если ты решила, я не могу тебя переубедить. Но обещай мне одно. Если… если станет совсем невыносимо, если будет прямая угроза твоей жизни — вспомни о моём предложении. Дверь в наш дом в Сомерсете всегда открыта для тебя. Всегда.

Она ещё раз крепко обняла сестру, уже без надежды изменить её решение, а просто как родной человек, прощающийся с тем, кто избрал опасный путь.

Когда Сесилия ушла, в комнате снова воцарилась тишина. Но теперь она была иной. Она не была тишиной опустошения. Она была тишиной концентрации. Тишиной перед боем.

Эвелина подошла к столу, смахнула на пол оставшиеся визитные карточки — эти символы малодушия и предательства. Затем она подошла к одному из своих сундуков, открыла его и достала оттуда небольшую, изящную шкатулку из слоновой кости. В ней лежали не драгоценности. Там лежали ключи — от потайных ящиков в кабинете Доминика, от его сейфа в городском банке, тот самый ключ, что он отдал ей в ночь своего признания, со словами: «Теперь ты хранительница всех моих секретов».

Она сжала холодный металл в ладони. Сила, медленная и уверенная, начала возвращаться к ней. Страх отступил, уступая место холодной, ясной решимости. Она была не просто брошенной женой. Она была партнёром, союзником, последней надеждой человека, которого любила. И у неё было оружие. Знание. И воля, закалённая в огне их общей борьбы.

Она подошла к камину и дернула за шнур звонка. Через несколько минут в дверь постучали.

— Войдите, мистер Лоуренс, — сказала она, не оборачиваясь.

Она услышала, как дверь открылась, и почувствовала его неуверенное присутствие у порога.

— Ваша светлость звонила?

Эвелина медленно повернулась. Она смотрела на него — на этого сломленного, запутавшегося старика, который предал их, но чьи глаза всё ещё были полны муки и, возможно, раскаяния. Она не знала, можно ли ему доверять. Но знала, что другого выбора у неё сейчас нет. Он знал всё. Или почти всё.

— Да, мистер Лоуренс, — сказала она, и её голос приобрёл тот самый тон командования, который был так свойственен её мужу. — Я звонила. У меня для вас есть два поручения. И они не терпят отлагательств.

Тишина, последовавшая за её словами, была особого рода — напряжённая, звенящая, словно струна, натянутая до предела перед тем, как извлечь из неё первую ноту сложной и опасной симфонии. Мистер Лоуренс замер в дверном проёме, его согбенная фигура казалась воплощением вины и ожидания приговора. Бледный свет хмурого дня, пробивавшийся сквозь высокие окна, ложился на его осунувшееся лицо, подчёркивая каждый морщинистый изгиб, каждую тень под глазами. Он ждал. Ждал упрёков, крика, изгнания — всего, что заслуживал своим молчаливым предательством в зале Тайного совета.

Но Эвелина не стала тратить на это силы. Гнев был роскошью, которую она не могла себе позволить. Раскаяние — эмоцией, которая не двигала делами вперёд. Перед ней стоял инструмент. Сломанный, затупленный, но всё ещё знакомый с устройством всей машины, которую она намеревалась разобрать и собрать заново. Его знания, его доступ, его мучительное чувство вины — всё это можно было использовать. Холодный расчёт, которому научил её Доминик, теперь руководил её действиями, но он был согрет неистовым пламенем её собственной решимости.

Она медленно обошла стол, заваленный беспорядком её перевезённых в спешке вещей, и остановилась прямо перед ним. Не слишком близко, чтобы не давить, но и не далеко, чтобы каждое слово достигло цели.

— Первое, — начала она, и её голос, сохраняя командную твёрдость, приобрёл оттенок неумолимой ясности, — вы найдёте миссис Браун. Скажете ей, чтобы она собрала в маленькой столовой на цокольном этаже, той, что выходит во внутренний дворик, всех, кто остался. Я не имею в виду тех, кто пришёл за жалованьем или прячет взгляд. Я говорю о тех, чьи лица вы видели сегодня и в чьих глазах не было злорадства или страха за себя. О тех, кто, возможно, просто стоял и молча смотрел, как уносят сундуки. О тех, для кого этот дом — не просто место службы. Поняли?

Лоуренс кивнул, едва заметно. Его горло сжалось, но он выдавил:

— Понял, ваша светлость. Экономка, старый дворецкий Ходжкинс, если он не ушёл… повар Жан, возможно, он францисканский монах в душе и никуда не денется… горничная Эмили, та, что из деревни Олдридж, её вы когда-то…

— Прекрасно, — перебила она, не давая ему утонуть в перечислении. Её разум уже работал, составляя списки, раскладывая людей по полочкам потенциальной полезности и лояльности. — Соберите их. Тихо, без лишнего шума. Если комиссары или стражники спросят — скажете, что я, как хозяйка, даже в нынешних обстоятельствах, обязана произвести расчёт с верной прислугой и выдать рекомендательные письма. Пусть думают, что я сдаюсь и готовлюсь к отъезду. Это нас устроит.

Она увидела, как в его глазах мелькнуло понимание — первая искра того самого острого ума, что когда-то служил Доминику безотказно. Он начинал видеть не просто отчаявшуюся женщину, а капитана, готовящегося к битве на развалинах своего корабля.

— И второе, — продолжила она, понизив голос до почти шёпота, но от этого каждое слово стало лишь весомее. — Пока они собираются, вы спуститесь в архив. Не в основной, куда уже наверняка нацелился взгляд королевских писцов, а в тот, старый, что за потайной дверью за стеллажами с хозяйственными книгами. Тот, куда герцог складывал… личные бумаги, не предназначавшиеся для чужих глаз. Вы знаете, о чём я.