Чтение онлайн

Лоуренс побледнел ещё больше, если это было возможно. Это было место, куда имел доступ только он и сам Доминик. Хранилище черновиков, шифров, отчётов частных сыщиков, переписки с доверенными лицами — всего того хаотичного, но смертельно опасного наследия тихой войны герцога.

— Ключ… — прошептал он.

— Ключ у меня, — Эвелина неторопливо открыла ладонь. На её кожице лежал маленький стальной ключ странной, асимметричной формы. — Он отдал его мне. Теперь я — хранительница. Ваша задача — принести оттуда три вещи. Во-первых, чёрную кожаную папку с серебряным тиснением в виде орла. В ней досье на всех членов Тайного совета за последние пять лет. Во-вторых, железный ящичек с цифровым замком — код вам известен. Там лежат долговые расписки и финансовые отчёты, связанные с определёнными лицами. И в-третьих… — она сделала едва заметную паузу, — небольшой дневник в тёмно-синем сафьяновом переплёте, без надписей. Тот, что лежит в нижнем ящике старого бюро.

Лоуренс вздрогнул. Он знал, что это. Личные заметки Доминика о расследовании смерти сестры. Сырые, эмоциональные, полные ярости и боли записи, которые никогда не должны были увидеть свет, но в которых могла крыться неоценимая информация, намёки, имена.

— Ваша светлость, это… чрезвычайно конфиденциально, — выдавил он, его профессиональная педантичность на миг пересилила страх.

— Конфиденциальность, мистер Лоуренс, — парировала Эвелина, и в её голосе впервые зазвучала сталь, — это то, что защищает своих. Но когда враг врывается в дом, срывает печати с дверей и фабрикует обвинения в измене, понятие конфиденциальности меняется. Теперь это оружие. И мы будем его использовать. Или вы считаете, что честь герцога заключается в том, чтобы позволить этим бумагам сгнить в тайнике, пока он сам гниёт в Тауэре по навету?

Её слова ударили его с физической силой. Он отшатнулся, будто от пощёчины. В его глазах вспыхнула агония, и он опустил голову.

— Нет, — прошептал он сдавленно. — Нет, конечно нет. Я… я всё сделаю.

— Хорошо, — кивнула Эвелина, отступая и давая ему пространство для дыхания. — Приносите всё сюда. И чтобы ни одна живая душа, даже из самых верных, не увидела, что именно вы несёте. Спрячьте под плащом, в корзине для белья — как угодно. А теперь идите. И помните: от скорости и тишины ваших действий сейчас зависит не моя репутация, а его жизнь.

Лоуренс выпрямился. Нет, не выпрямился — скорее, в нём что-то напряглось, собралось в тугой, болезненный узел решимости. Следы паники и растерянности словно стёрлись, уступив место знакомой ей сосредоточенности. Он был виноват. Он был сломлен. Но он также был профессионалом, которого только что поставили перед чёткой, пусть и невероятной, задачей. И в этой задаче была его единственная нить к искуплению.

— Слушаюсь, ваша светлость, — произнёс он твёрже, чем всё, что он говорил с того утра, и, не кланяясь, развернулся, чтобы исчезнуть в полумраке коридора.

Эвелина осталась одна. Адреналин, подпитывавший её последние часы, начал отступать, обнажая ледяную усталость. Она опустилась в кресло у холодного камина и закрыла глаза. В ушах ещё стоял гул голосов в зале совета, шелест падающих визитных карточек, плачущие слова Сесилии. Но поверх этого гула теперь звучал ровный, спокойный голос её собственных приказов. Она отдавала их не как отчаявшаяся женщина, а как полководец, оценивающий силы перед сражением.

Это был её штаб. Маленький, жалкий, по сравнению с могуществом графа Рейса и коррумпированного аппарата власти. Но у неё было то, чего не было у них: правота дела. И отчаянная, всепоглощающая необходимость победить.

Она открыла глаза и взглянула на свои руки, лежавшие на коленях. Они не дрожали. Она сжала их в кулаки, почувствовав прилив той самой силы, которую когда-то видела в Доминике — силы, рождённой не от власти или титула, а от абсолютной, несгибаемой воли. Она не была больше леди Эвелиной Уинфилд, втянутой в фиктивный брак. Она не была даже просто герцогиней Блэквуд по контракту.

Она была Эвелиной Блэквуд. Женой, союзницей и теперь — единственным щитом и мечом человека, которого любила. И она готова была превратить этот опустевший, опозоренный особняк в штаб-квартиру сопротивления. С этого совета в маленькой столовой начнётся её война. Война за правду. Война за него.

Маленькая столовая на цокольном этаже особняка никогда не предназначалась для приёма гостей. Это было утилитарное помещение с белеными стенами, длинным дубовым столом, исцарапанным ножами и горячими мисками, и одним высоким окном, выходящим в сырой, замкнутый дворик, где хранились дрова и уголь. Воздух здесь всегда пах старым деревом, мыльным камнем и лёгкой сыростью — запахом закулисной жизни великого дома, его будничных, непарадных трудов. Сегодня этот запах смешался с иными ароматами: страхом, решимостью, древесным дымом от единственной свечи, горевшей в тяжёлом подсвечнике посреди стола, и острым, почти осязаемым духом заговора.

Эвелина сидела во главе стола. Она не выбирала это место специально, оно оказалось естественным, как естественным был теперь её авторитет в этих стенах. Она сменила утреннее платье на простое тёмно-серое шерстяное, без украшений, с высоким воротником. Её волосы были убраны в тугой, неброский узел. Она выглядела не как аристократка, а как полководец накануне битвы, отбросивший всё лишнее ради функциональности. Свеча бросала трепетные тени на её лицо, подчёркивая резкую линию скул и твёрдый, собранный взгляд.

Вокруг стола, словно на тайной мессе, собрались её прихожане.

Справа от неё, ближе всех, сидел мистер Лоуренс. Перед ним лежала стопка бумаг и несколько папок, принесённых из потайного архива. Он казался постаревшим на десять лет, но в его осанке появилась невиданная ранее жёсткость. Его пальцы, нервно перебирая уголки документов, были единственным признаком внутреннего смятения; его же лицо напоминало маску из старого воска — неподвижное и сосредоточенное. Он горел одним желанием: искупить. И это делало его опасным и безрассудно преданным.

Напротив него, прямая как штык, сидела миссис Браун. Экономка, правившая домашним хозяйством с железной, но справедливой рукой. Её седые волосы были убраны под безупречно чистый чепец, скрещённые на столе руки покрывали тонкую сетку прожилок и старых ожогов от кухонной плиты. Её маленькие, пронзительные глаза, цвета полированного ореха, изучали Эвелину без тени подобострастия, но с безмолвным вопросом и готовностью к повиновению. Она была хранительницей всех домашних тайн, ушей дома; она знала, кто из служанок с кем спит, кто таскает сахар, а кто плачет по ночам от любви. Её информация была той мелкой монетой, из которой порой складывалось целое состояние в большой игре.

Рядом с миссис Браун, съёжившись на краешке стула, сидел Джек. Молодой конюх, чьё когда-то веснушчатое, открытое лицо теперь было бледно и испуганно. Его грубые, исцарапанные руки сжимали и разжимались на коленях. Он был здесь не как слуга, а как представитель другого мира — мира деревни Олдридж, мира земли, пота и простых, немудрёных понятий о добре и зле. Эвелина спасла его от расправы жестокого управляющего Грейсона, и его преданность ей была животной, инстинктивной, лишённой придворных условностей. Он был её связью с внешним миром, с теми, кто не читал газет и не посещал салоны, но видел и слышал порой гораздо больше.