Чтение онлайн

«Я к нему поднимусь в небо, – повторяла она за случайно услышанной певицей. – Я за ним упаду в пропасть». И видела себя птицей, которая падает и взмывает за своим птенцом, страхуя от падений.

Она расцвела. Ее внутренняя жизнь настолько перестала быть связана с внешней, что она бросила работу незаметно для себя. Просто как-то утром отключила будильник и никуда не пошла. Какие-то деньги у нее были отложены. Впервые в жизни ее доверие к миру достигло такого уровня, что она сказала себе: «Да не пропаду».

Воображаемая жизнь рядом с мальчиком, ее сыном, в какой-то момент стала ярче реальной. В конце концов, происходящее было только подготовкой. Чем-то вроде анабиоза в космическом корабле. Марине предстояло очнуться уже на новой планете, в новом мире.

В этом мире она будет любима.

Она сможет летать.

Сердце ее мальчика перестало биться, когда она была на шестом месяце. Переход от женской консультации до больничной палаты случился так быстро, что Марина не успела ничего осознать.

У нее вызвали роды, и через некоторое время она осталась одна.

Павлушу почему-то никак не несли. Придя в себя, Марина спросила медсестру, где он, но та начала бормотать что-то утешительно-бессмысленное, и Бурова отмахнулась от нее.

Где ее мальчик?

Где ее сын?

Он уже был с ней. Ее непутевая жизнь с ним преобразилась. Допустим, плод умер, как они говорят. Но тогда его должны ей отдать. Почему ее разлучили с сыном?

Марина добралась до заведующей. Горя в ней не было, только тупое непонимание, почему ей никак не отдадут ребенка.

– Женщина, я вам в четвертый раз повторяю: плод был нежизнеспособен. – Пожилая заведующая очень тщательно артикулировала каждое слово и особенно четко, по слогам выговорила «нежизнеспособен». – Вы нас так обвиняете, словно мы врачи-убийцы. Мы вообще-то жизнь вам спасли. Вы нам должны спасибо сказать. Нервная система у вас, я вижу, не ахти. Вы себе хотите психику сломать?

Марина сквозь слой окутавшей ее ваты чувствовала и отвращение заведующей, и ее усталую брезгливость. Никакой жалости эта старая высушенная сука не испытывала к таким, как она.

– Из меня кусок вырвали, – сказала Бурова, пытаясь косноязычно объяснить, что от нее с исчезновением сына осталась где-то одна десятая прежней Марины.

Пустой улей без пчел. Раковина не просто без жемчужины, но и без моллюска.

– Прекратите истерику! Никто из вас куска, как вы выразились, не вырывал. Обычная процедура. Что вы блажите…

– Я хочу, чтобы отдали мне моего ребенка, – проговорила Марина. – Павлушу.

Она надеялась, что, выдав имя, сумеет вызвать в заведующей хоть немного жалости. Но у той перекосило лицо.

– По российским законам человеком считается плод, родившийся не раньше двадцать второй недели беременности, весом не менее пятисот грамм и ростом не менее двадцати пяти сантиметров. Всё остальное – биологические отходы. Вы меня слышите, женщина? Это не я это слово придумала, оно в инструкциях записано. Абортивный материал, например, – это отходы. И подлежит утилизации.

– Вы моего сына… утилизировали? – недоверчиво спросила Марина.

Всё это время ей казалось, что она никак не может подобрать правильные слова. Надо еще немного постараться, приложить усилия – и ее поймут. Заведующая наконец-то осознает, что они наделали, и вернет ей Павлушу.

И вдруг она сама услышала, что ее слова не имеют смысла. Слабые капли, едва шелестящие по стеклу. Чтобы что-то изменить, они должны звучать иначе.

Значение имели не сами слова и не порядок, в котором она их расставляла, а заряд каждого из них. Всё это время она швырялась стрелами вместо того, чтобы наконец натянуть тетиву.

Ненавистью, которая захлестнула Марину, можно было выжечь город дотла. И одновременно она с изумлением осознала в себе нечто вроде вспышки любви к старухе, брезгливо цедившей про утилизацию и отходы. Благодаря ей она прозрела.

Руки налились тяжестью. В голове ударил глухой колокол: бам-м-м-м-м-м! Звук растекся по ее телу черной волной, опалил изнутри, разъел ее плоть. А затем что-то произошло, и она, вернувшись к жизни, стала едина в трех ипостасях: лава, пепел и дым. Из самой себя, из лавы, дыма и пепла Марина сформировала стрелу, больше похожую на заостренный таран.

– Слушай меня, – сказала Марина, и стрела вспорола сухой воздух. – Слушай внимательно, надо меня послушать, послушать и послушаться, так будет лучше, будет хорошо.

Заведующая начала кривить губы, и тогда таран с размаху ударил в нее.

Глаза заведующей остекленели.

– Поднимайся, – сказала Марина, и старуха покачнулась. – Поднимайся, старая тварь.

Она сказала заведующей, что нужно сделать. Та звонила, отдавала распоряжения, подписывала документы… В конце концов Марина получила Павлушу. И кроме того, свидетельство, в котором удостоверялось, что ее ребенок после рождения прожил семь суток.

Это давало Марине возможность кремировать сына и похоронить.

Первый пункт она выполнила. Второй и не собиралась.

Павлуша остался с ней. Марина уже позже догадалась, что заведующая была ни при чем: ее дар прорезался благодаря Павлуше. Это он помог ей – солнечный мальчик, ее прекрасный сын.

С тех пор Павлуша сопровождал ее повсюду. Ее ангел помогал ей с небес и одновременно был всегда рядом. Без него Марина оказывалась беспомощна. Она обрела голос, когда пыталась вернуть Павлушу, и голос оставался с ней только до тех пор, пока мальчик дремал у нее за спиной.

Первый час Маевский дергался. Ему казалось, это какая-то военная хитрость. Бурова их заманивает, усыпляет бдительность. Вот-вот обернется, откроет рот – и случится с ними то же, что с моряками, зачарованными сиреной.

Хотя на сирену-то она походила меньше всего. Брось ее в воду – пойдет ко дну, как обломок скальной глыбы.

Но ничего не происходило. Она сидела, шла на кухню, пила воду, и всё это механически, как неживая. Только глаза – припухшие, мутные – не сводила с рюкзака за спиной Айнур.