Чтение онлайн

– Что там? – нервно спросил Маевский.

Бурова поднялась на колени. От нее исходила физически ощутимая волна ненависти, так что он вытащил «Осу» и нацелил в нее. Казалось, еще одно небольшое усилие – и она сможет расплющить их, сдвинув стены. Глаза у нее выкатились, лицо побагровело, и нелепый свисающий изо рта чулок делал всю картину не смешной, а еще более жуткой.

– Ну ее нахрен, давай выйдем отсюда, снаружи посмотрим! – не выдержал Никита.

– Это матрешка, – странным голосом сказала Айнур.

Он обернулся.

Девушка держала в руках большую матрешку высотой сантиметров в тридцать. Традиционная деревянная кукла, он даже роспись эту узнал – семеновская, им рассказывала о ней учительница рисования в школе и приносила образцы. Три пышных красно-розовых цветка на переднике, желтый платочек, узел с хвостиками. Щеки румяные. Если бы не размеры, это была бы самая обычная матрешка.

Бурова на корточках побежала к ним, страшная, как гигантский таракан. Никита пнул ее в плечо, и она повалилась набок.

– Это, мать ее, матрешка? – Ответ был очевиден, но Айнур кивнула. – А внутри что?

Никто не таскает с собой игрушек просто так.

Айнур разломила первую куклу и вытащила из нее вторую. Из второй – третью. Очень большие матрешки, но всего лишь матрешки.

– Да кокаин там, – сказал Никита, которому очень захотелось, чтобы внутри на самом деле был кокаин, потому что это было бы очень глупо, но вполне естественно. – Она долбаная наркоманка. Видишь, как бесится без дозы?

Половинки матрешек стояли вокруг Айнур на полу и безмятежно улыбались. Вдоль стены сидели вповалку грязные игрушки, пуча искристые глазки. От фантасмагоричности этой картины на Маевского напал нехороший смех, который он задавил усилием воли.

Айнур раскрыла третью и вытащила, к изумлению Никиты, термос. Металлический, не совсем стандартной формы: с небольшим расширением кверху.

– Ты реально с собой горячее молоко, что ли, носишь? – спросил он Бурову. – Айнур, поосторожнее с этой дрянью. Мало ли, вдруг там змея. Или мясо человеческое. С нее станется. Давай лучше я открою.

Айнур покачала головой, открутила крышку и подошла ближе к лампе. Слегка потрясла содержимое термоса. А затем перевела взгляд на Бурову, расширив глаза.

– Да что там такое?! – Маевский сунул ей свою «Осу» и выхватил термос.

Внутри был серый порошок, заполнявший термос на три четверти.

– Только не трогай, – быстро сказала Айнур.

Никита отдернул руку: его первым побуждением и в самом деле было потереть между пальцами содержимое контейнера.

– Это, мать вашу, что за хрень?

Подвал содрогнулся от низкого звука. Маевский не сразу понял, что это такое.

Бурова ухитрилась наконец выплюнуть кляп. Изо рта у нее вырвался мучительный душераздирающий вой. В первую секунду Никита решил, что таким образом она пытается их загипнотизировать. Но Бурова продолжала выть, всем телом подавшись к термосу, не спуская с него глаз, и он догадался, что она сошла с ума.

– Перестань, – сказала Айнур, но Бурова продолжала выть, и она крикнула: – Прекрати! Мы ничего с ним не сделаем!

Вой оборвался. Наступившая тишина ударила Маевского по ушам.

– В каком смысле – с ним? – спросил он. – С кем это – с ним?

Айнур бросила взгляд на термос и снова на Бурову.

– Айнур?!

– Я думаю, это человек.

Его звали Паша. Пашенька, Павлуша. Павел Буров. Отчество ему не требовалось, потому что отец его ничего не значил, и даже положенной благодарности к нему Марина не испытывала. Хотя, как тот считал, стоило бы. Марина, в отличие от других женщин, была тусклая, серая, злая. Так он позже ей сказал, и когда Марина спросила, зачем же он тогда с ней связался, тот ответил с простодушным удивлением: «Бабу хотелось. Не к проституткам же мне идти. Я, извини, человек порядочный».

Услышав про порядочного человека, Марина вдруг представила, как откусывает ему голову. Хап – и нету. Хрустит ею, точно кочерыжкой, пока его тощее тельце конвульсивно дергается на полу.

Порядочный человек, видимо, что-то такое углядел в ее глазах, потому что вдруг замолчал и как-то мгновенно растворился. Исчез. И из ее квартиры, и вообще. Марина даже не могла вспомнить, откуда он, собственно, взялся.

Да и пес бы с ним. Главное – она заполучила свое. Мальчик зрел у нее в животе. Ее ягодка, вишенка, котик. Врач поставил срок в конце сентября. «И роди богатыря мне к исходу сентября», – так он сказал и засмеялся густым здоровым смехом человека, которого всю жизнь любили. И мама, и папа, и жена, и обе любовницы.

Марина тоже засмеялась. Но у нее смех вышел другой. Слабый, глуховатый. Как предсмертное уханье издыхающей совы.

По тому, как люди смеются, она безошибочно могла определить, любили их или нет. Это не сложнее, чем отличить хромую собаку от здоровой.

Ее собственный смех всегда ее выдавал. И он людям никогда не нравился. Они сами как-то сразу мрачнели, услышав его. Это случалось нечасто, потому что поводов для веселья у Марины не было.

Но услышав про конец сентября, она обрадовалась.

Осень. Счастливое время! Всё вокруг в золоте, еще тепло, она будет гулять с коляской, повесит веревочку с погремушками: красной, зеленой и желтой. Чистые цвета. Пусть Павлуша сразу смотрит на красивое.

Марина не пропускала ни одного приема в женской консультации. Не выкурила ни одной сигареты за время беременности. Ходила в музеи, хотя не понимала искусства. Слушала классическую музыку, хотя не отличала Чайковского от Вагнера. Ее предпочтения не имели значения. Она осознанно превратила себя в инкубатор, в котором созревало ее сокровище. Ее счастье, ее любовь.

Павлушенька.

Она купила гору детских книжек и читала вслух стихи. Подобные звуки мог бы издавать брошенный на необитаемом острове матрос после десяти лет молчания. «Идет… бычок… качается… – выдавливала из себя Марина. – Уронили… мишку… на пол…» Она была похожа на корову, которая доится камнями. Слова падали в подставленное ведро: бдзынь! бдзынь! Смысл стихов, вообще поэзии не давался ей – так же, как и музыка. Но в умных книгах писали, что читать малышу вслух – полезно и хорошо, это способствует развитию детского мозга. И Марина тренировалась. Готовила себя к материнству.

Она могла часами сидеть, уставившись в стену и обхватив живот. Со стороны ее неподвижность показалась бы нездоровой, но Марина всего лишь грезила.

Родится мальчик. Будет расти богатырь. Волосики станут виться на макушке. Он будет говорить: «Мамытька, я тибя юбью».

Он правда будет ее любить.

Вымоленный, выпрошенный у безучастного мироздания, намечтанный сын, чудо маленькое, для которого она будет – целый мир. Мама. Ее никто никогда не любил, никто за всю ее жизнь не пожалел, не приголубил; для всех она была хоть чем-то да нехороша. А для него она будет самая красивая и добрая. Думая об этом, Марина приходила в состояние, для которого у нее, как и для многого другого, не было слов. Она удивилась бы, если бы ей сказали, что это религиозный экстаз.