Чтение онлайн

Она поднялась по лестнице. Снова замерла, приложив ухо к двери. В глубине дома трещало то ли радио, то ли телевизор, но звуков, которые выдавали бы человеческое присутствие, Айнур не улавливала. Люди шаркают, дышат, сопят, кашляют, помешивают чай в стакане. Мужчины за пятьдесят постоянно издают глубокие страдальческие вздохи, сами того не замечая. Как старые кони в стойле. Айнур каждый раз, слыша эти вздохи от хозяев, едва удерживала смешок. Гройс, к ее облегчению, в этом отношении был существом почти беззвучным.

Вряд ли в компании с Буровой оставили другую женщину, но исключать ничего нельзя. Женщины куда тише мужчин. Они не почесываются, не рыгают, не храпят и не хрустят пальцами.

Айнур толкнула скрипнувшую дверь и прокралась в коридор.

Двадцать минут спустя она, пошатываясь, вошла на кухню и выпила залпом кружку холодной воды. Часы показывали половину десятого. За окном изредка шумели машины, но чаще доносился собачий лай.

Айнур сходила в туалет, нашла аптечку, промыла и заклеила пластырем рану на ладони. Ее беспокоило, что она повсюду оставляет за собой кровавые следы, но представив, как перекосит Пономарева, Айнур повеселела. В холодильнике нашелся шоколад, и она съела половину плитки, хотя не любила сладкое. Надо восстановить силы. На столе валялся телефон Буровой. Он был заблокирован, и когда Айнур взяла его в руки, экран включился. Она остолбенело уставилась на дату и день недели под часами.

Пятница?!

Из квартиры Гройса она вышла в среду.

Это на время лишило ее самообладания. Двое суток выпало из жизни. Неудивительно, что ее шатает.

Как ни странно, именно слабость привела ее в чувство. Айнур встала и ощутила, что ноги подгибаются. «Тело меня подводит, – подумала она. – Если и разум будет подводить, что от меня останется? Надо успокоиться».

В любую секунду может вернуться Пономарев. Или кто-то из помощников Католика – Гройс говорил, их много. Он обнаружит, что Буровой нет, и пойдет в подвал, чтобы проверить, не с пленницей ли она. Ну и что? Это даст Айнур время, чтобы удрать.

Успокоиться здесь, среди гомонящей толпы чужих вещей, было непросто. Но Айнур уже видела, что в доме не живут: это временное убежище и место, где можно спрятать таких, как она. Всего две комнаты и низкая душная мансарда. Зато крытый утепленный гараж на три машины, соединенный с домом прямым проходом. Из мансарды она рассмотрела, что от ближайших построек ее отделяют, кроме высоких заборов, по сто метров земли с каждой стороны. Участок был так густо засажен деревьями, что казалось, дом стоит в лесу.

В шкафу нашлись кроссовки. Больше на три размера, но Айнур запихала в носок скомканную газету и хорошенько затянула шнурки. Осмотрев столовые приборы, она выбрала два ножа. Один – вроде грибного, с лезвием-коротышом. Второй чуть побольше, длинный и тонкий. Она понимала, что в драке второй бесполезен: легко сломается. Но в драке и она сама бесполезна.

Ножи ей нужны были для другого.

Чтобы разблокировать телефон Буровой, нужно было ввести четыре цифры. С отпечатком пальца было бы куда проще… Но без телефона не обойтись. Айнур не собиралась уходить отсюда, не дозвонившись до Гройса.

На первый взгляд это решение казалось безрассудным. Надо смываться… Но это решение диктовал страх. «Тебя здесь убьют! Здесь опасно!»

«А где не опасно? – стиснув зубы, спросила Айнур. – У Гройса, которого я оставила с открытой дверью? Или в каморке моей не опасно? Сейчас мне худо везде. Надо хотя бы что-то выяснить, прежде чем ломиться вслепую».

Телефон старика она помнила наизусть. Узнать у Буровой код, позвонить Гройсу и выяснить, что произошло за эти два дня, – вот что нужно сделать.

Она очень старалась действовать хладнокровно. Но при мысли о крови, которая попадет на нее, Айнур замутило. А кровь будет обязательно, потому что Бурова не скажет ничего добровольно. Возможно, она вообще лежит без сознания, и тогда вся затея с ножами изначально обречена.

«С пытками, – поправила себя Айнур. – Затея с пытками, а не с ножами». Очень важно называть вещи своими именами – так учил ее Гройс.

По-настоящему пытать Бурову она не собиралась. По ее замыслу, несколько порезов должны были убедить страшную каменную бабу, что Айнур, озверев в заключении, пойдет на всё. Бурова испугается и назовет цифры кода.

Ничего сложного, верно?

Если бы не кровь…

«Тряпка нужна, – трезво сказала она себе. – И лучше побольше».

Вернувшись на кухню, Айнур поискала полотенца, но нашла только рулон бумажных. В шкафчиках полотенец не оказалось, и она уже решила, что стащит с постели простыню, когда вспомнила про кладовку. Мимо неприметной дверцы в коридоре она прошла, не заглянув внутрь. «Может, хоть там найдется пара тряпок?»

Айнур отдавала себе отчет в том, что оттягивает встречу с Буровой. Ищет ненужную тряпку, притворяется, что занята делом.

«Я только посмотрю».

Тряпка вдруг стала очень важна, без нее нельзя было уходить из кухни. Это было важнее ножей, важнее даже телефона, и Айнур сдалась перед этим настойчивым голосом.

Она открыла дверь, заложенную на тонкую задвижку толщиной не шире ее заколки.

В кладовке на полу лежал Маевский.

Никита был связан, причем безжалостно: руки притянуты к щиколоткам. Лицо пересекала полоса черного скотча, закрывавшая рот. Под правым глазом вздулась кожа, словно в нижнее веко из шприца закачали десять кубиков воды, и вокруг разливался багровый кровоподтек.

Айнур вытащила его в кухню, разрезала веревки, поискала пульс на шее, но не нашла. Чуть не закричала от ужаса, но тот же внутренний голос, который призывал к хладнокровию, заметил, что трупу не стали бы ни заклеивать рот, ни связывать руки. Можно было возразить, что, когда Маевского связывали, тот еще не был трупом. Стать им он мог потом. Но Айнур просто кинулась к крану и принялась поливать Никиту холодной водой.

На десятом стакане тот застонал и пошевелился. На двенадцатом открыл глаза.

Айнур дала ему напиться и притащила всё обезболивающее, какое нашлось в аптечке.

– Сколько времени? – с трудом выговорил Маевский.

– Одиннадцать вечера. Пятница, – уточнила она.

– Что с Гройсом?

Она молча покачала головой. Под ярким светом стало заметно, что левое ухо у Маевского похоже на лепесток мака, слепленный ребенком из пластилина: толстое, красное, причудливой формы.

– Врезал мне по черепу, пока я пялился на него, как баран, – выдавил Никита, поняв, на что она смотрит. Он дотронулся до уха и поморщился. – Пономарев. Хорошо я тебя спас, а?