Чтение онлайн

— Я нахожу это честным трудом, — его полные губы немного смягчаются. — Все еще голодна?

Я качаю головой, вылавливая последнюю ниточку разваренного овоща.

— Насколько кровавой была жертва королевы Офелии?

Вейл вскидывает брови.

— Прости, что?

— О-фе-ли-и, — я растягиваю имя, будто он тугодум. — Король звал ее во сне. Это его мать?

— Именно так.

— Очевидно, память о ней не дает ему покоя.

Он изучает мое лицо, словно ища в нем ответы на вопросы, которые боится задать вслух.

— Какое отношение это имеет к твоей цели — быть соблазненной, обрученной и убитой?

— Просто гадаю, не мать ли вложила ему в голову мысль о разрушении проклятия. — Если я найду начало нити, возможно, сумею размотать клубок, пока он не затянулся. — К тому же, легче завоевать сердце, если понимаешь, как оно бьется, не согласен?

— Хм… — он поджимает губы, раздумывая. — Он ее очень любил. Ее коронация была… тяжелой.

— Коронация?

— Так короли называют жертвоприношение, — его большой палец касается моего лба прежде, чем я успеваю отстраниться, и медленно ведет вдоль линии волос. От этого прикосновения дыхание перехватывает. — Каэль снимет свою корону, — почти нежно говорит Вейл, — и наденет ее на твою голову. Коронация королевы. А затем он перережет тебе горло.

Я с трудом сглатываю.

— Почему же коронация Офелии была «тяжелой»?

— Она не знала, что умрет, — он долго смотрит на сучок в столешнице, прежде чем пожать плечами. — Из того малого, что мне известно, я полагаю… ей не сообщили о ждущей ее участи. Ты говорила с ним о матери?

— Я с ним о погоде-то едва могу поговорить, чтобы он не обдал меня своим зловонным настроением. Тело его, может, и гниет вечно, но душа, кажется, уже мертва.

— Непростой человек, — в его голосе слышится резкая нотка.

— И давно ты у него в стюардах?

— Так устал, что, кажется, вечность, — он выдыхает. — И недостаточно долго, учитывая, до какого упадка довел королевство предыдущий стюард, прежде чем повеситься три года назад.

— А что, если бы проклятие перешло к кому-то менее «непростому»? — спрашиваю я, прикидываясь под дурочку. — К кому-то более… склонному прикончить королеву.

Он вскидывает бровь.

— Замышляешь убийство короля прямо при его стюарде?

— О, значит, обман, измена и конвоирование меня под нож твою совесть не беспокоят, а глотка короля — святыня? Очень удобно.

Он внезапно хохочет — звук резкий, как удар кремня о сталь. Для его обычного безразличия это нечто из ряда вон выходящее. Затем он качает головой.

— Для этого королю придется снять корону. А поверь мне, у него нет ни малейшего желания передавать проклятие, которое он намерен пресечь.

— Откуда ты все это знаешь?

— Из книг, — отвечает он, и это слово звучит почти как признание в чем-то постыдном. — Коронационные анналы. Книги учета, которые никто не читает, если только ему не платят за одиночество. Пометки на полях, сделанные священниками в годы рождения наследников. Письма, написанные королевами за год до смерти.

Письма.

Это слово отзывается где-то внутри. Может, там есть и дневники? Если кто-то и записал, как началось это безумие, откуда у короля взялась идея, что проклятие можно разрушить, то это спрятано там. Какая-нибудь проповедь или журнал. Что бы это ни было, оно куда разговорчивее короля и с ним куда проще договориться.

— Я могу их прочесть?

Вейл молча смотрит на меня, а затем отрезает:

— Доступно только для стюардов и членов королевской семьи.

— Хм, ну ты же стюард. Проведешь меня?

— И рискнуть моей должностью вместе с головой? — он на мгновение закусывает губу. — Правила строгие, так было всегда. В библиотеке слишком много тайн.

— Тайн?

— Тех, что, по мнению жрецов, могут положить конец монархии, — шепчет он с полуулыбкой. — Сама королевская родословная… — он качает головой, — уже не безупречна.

— В смысле?

— Как минимум однажды в прошлом проклятие перешло к тому, кто не должен был его нести. Случай замяли, истории переписали, книги рождений сожгли — да здравствует король и все такое, — он усмехается без тени веселья. — Даже шепот не из тех уст может превратить веру в сомнение, а сомнение рушит троны быстрее любой заразы. Так что мимо писца я тебя не проведу, да и не платят мне за то, чтобы я копался в этих записях о чьем-то королевском несварении снова.

Другими словами…

Никаких книг, анналов и писем.

Никакого способа вскрыть прошлое и понять, как мы влипли в это дерьмо. А короля не спросишь. Пфф… Заставить его выпить глоток воды уже все равно что босиком по терновнику гулять. Идея расспрашивать о вещах, которые могут взбесить его и без того взрывоопасный нрав, кажется самоубийством. Преждевременным самоубийством.

Что тогда? Что еще?

— Там есть величественные покои с занавешенным зеркалом, — бормочу я, хватаясь за соломинку. Какие у меня варианты? — Тяжелые шторы на кровати. Прокисшие духи.

— Королевские покои, — подтверждает он. — Да.

— Он там не спит.

— Нет.

— Потому что они ему о чем-то напоминают?

Вейл смотрит на мои руки, а не в лицо.

— Проклятие не оставило в этом месте ни дюйма, не оскверненного мрачными воспоминаниями.

— Что случилось в тех покоях?

Он скрежещет зубами, и в этот момент в очаге громко трещит уголь.

— Не могу сказать. Меня там не было.

Он встает и подается вперед. Поправляет полено, подгребает угли. Наводит порядок в тепле просто по привычке.

Он что… Он ускользает от ответа?

— Интересно получается, — замечаю я. — Ты, кажется, знаешь все… кроме этого.

— А мне кажется интересным твое желание знать жуткие подробности событий, которые ужасны сами по себе. Что бы ни произошло в тех покоях, это случилось давно, еще до Коронации Офелии, и потому не имеет значения. А теперь идем, — он жестом велит мне встать. — Поздно уже. Не стоит попадаться здесь на глаза поварам, когда они придут варить утреннюю овсянку.

Мы идем по темным коридорам, призраки смеха задыхаются в застывшем воздухе мимо холодных каминов, облезлых кресел и кадок, в которых не осталось ничего, кроме земли. Когда мы сворачиваем в длинную галерею со стеклянными стенами, ведущую в незнакомое мне помещение, я невольно выпрямляюсь.

— Оранжерея!

За стеклянной дверью лунный свет превращает железные переплеты крыши в ребра, красит стекла серебром и позволяет ночному небу во всей красе опуститься на это место. Внутри — геометрия столов и шпалер, хранившая былое изобилие: листья, похожие на уши голодных псов, почерневшие в суставах стебли, розовые кусты, срезанные до самых палок, просевшая земля там, где жизнь сдалась под покровом ночи.