Чтение онлайн

Он подошёл к барометру и машинально постучал по нему, вспомнив, как Тьяке принял то, что нужно сделать, и как он был уверен в своём корабле. И его слова: «Если я паду…» Те же слова, тот же голос, который говорил за всех них.

Эвери вошел в каюту как раз в тот момент, когда часовой крикнул о его прибытии.

Болито спросил: «Все прошло хорошо, Джордж?»

Эвери посмотрел на Оззарда и его поднос со стаканами.

«Я слышал от отца слова, которые он говорил давным-давно. Что боги никогда не заботятся о защите невинных, а только о наказании виновных», — он взял стакан у неулыбчивого Оззарда. «Никогда не думал, что услышу это снова при таких обстоятельствах».

Болито подождал, пока Олдэй, пошатываясь, встал на ноги, чтобы присоединиться к ним. Значит, завтра.

Возможно, я думаю о Херрике. Обо всех них.

Он поднял бокал. «Мы — счастливые немногие!»

Им бы этого хотелось.

16. Ли Шор

ЛЕЙТЕНАНТ Джордж Эвери вцепился в ванты и замер, глядя на фок-мачту. Как и большинство членов экипажа, он пробыл на палубе больше часа, но его глаза всё ещё не привыкли к надвигающейся тьме. Он видел бледный контур крепко натянутого марселя, но за ним – лишь редкие звёзды, промелькнувшие сквозь длинные полосы облаков. Он дрожал; было холодно, одежда казалась влажной и липкой, и было ещё что-то – какое-то головокружение, чувство восторга, которое, как ему казалось, ушло навсегда. Те дни, когда он служил на маленькой шхуне «Джоли», выхватывая такие же мелкие трофеи у французского побережья, порой под носом у береговой батареи… Дикие, безрассудные времена. Он чуть не рассмеялся во влажный воздух. Это было безумие, как и тогда.

Он выпрыгнул и уперся ногой в первый выкружок, затем медленно и осторожно начал подниматься, перекинув большую сигнальную трубу через плечо, словно браконьерское ружьё. Всё выше и выше, ванты вибрировали под его хваткой, просмолённые канаты были острыми и холодными, как лёд. Он не боялся высоты, но уважал её: это было одно из первых воспоминаний, которые он помнил, когда его назначили мичманом по настоянию дяди. Моряки, которые были грубы и независимы, хотя и проявляли к нему доброту, бросались вверх по выкружкам босиком, с такой огрубевшей и загрубевшей кожей, что они презирали ношение обуви, приберегая её для особых случаев.

Он остановился, чтобы перевести дух, и почувствовал, как его тело прижимается к дрожащему такелажу, а невидимый корабль под ним наклонился под внезапным порывом ветра. Словно холодные руки, держащие его.

Хотя он не видел под собой ничего, кроме неизменных очертаний верхней палубы, изредка становившихся чётче, когда потоки брызг обрушивались на трапы или через клюв, он представлял себе остальных такими же, какими он их оставил. Это было совсем не похоже на привычный, выворачивающий наизнанку трепет, когда барабаны били по каютам, на упорядоченный хаос, когда корабль готовился к бою от носа до кормы: защитные экраны были сорваны, крошечные каюты, где офицеры находили своё единственное уединение, превращались в ещё одну часть орудийной палубы, мебель, личные вещи и кингстонные сундуки были перетащены или подняты лебёдкой в нижний корпус, ниже ватерлинии, где хирург и его помощники готовились, оставаясь вдали от шума перед боем: их работа сама собой приходила к ним. В этот раз подготовка к бою проходила почти неторопливо, матросы двигались среди знакомых снастей и такелажа, словно средь бела дня.

Согласно приказу, матросам в отдельные смены подали горячую еду, и только после этого огонь в камбузе потушили и выпили последнюю порцию рома.

Тайк остался у перил квартердека, в то время как офицеры и посланники струились вокруг него, словно продолжения его самого. Йорк с товарищами своего хозяина, Добени, первый лейтенант, и младший мичман, всегда семенявший за ним по пятам, словно собачка. А прямо на корме, у трапа, где он гулял с сэром Ричардом, Эвери тоже видел это в его воображении. Где начинается и заканчивается командование любым кораблём или эскадрой. Он улыбнулся, вспомнив слова Оллдея об этом. «На корме – самая высокая честь. Вперед – лучший!» Болито пристально держал вахту против света компаса и сказал: «Поднимайся наверх, Джордж. Возьми с собой хороший подзорную трубу. Мне нужно знать немедленно. Сегодня ты будешь моими глазами».

Это всё ещё печалило его. Неужели и в этих словах был какой-то скрытый смысл?

И снова Аллдей, забирая у него шляпу и шпагу. «Они будут здесь, когда понадобятся, мистер Эйвери. Мы же не хотим, чтобы наш флаг-лейтенант запутался в вантах, правда?»

Он написал письмо, которое просил Аллдей. Как и сам мужчина, оно было тёплым и нежным, но, после всего, что он видел и выстрадал, таким простым и неземным. Эйвери почти видела, как Унис открывает и читает его, звоня своему бывшему брату-солдату, чтобы рассказать ему об этом. Подносит письмо к ребёнку.

Он покачал головой, отгоняя эти мысли, и снова начал подниматься. Задолго до того, как их письма дойдут до Англии, они все могли умереть.

Над ним возвышался боевой топ фок-мачты, напоминая шутку Олдэя о вантах футток. Проворные марсовые могли беспрепятственно вылезать и обходить его, а те, что были с подветренной стороны, висели, словно паря на месте, видя под собой только море. Боевой топ представлял собой квадратную площадку, защищённую невысокой баррикадой, за которой стрелки могли целиться по целям на палубе противника. Он был похож на топы других мачт, над которыми ванты и штаги доходили до следующего верхнего рея и даже выше.

Фок-мачта была, пожалуй, самым важным и сложным элементом корабля. Она несла не только большой курс и топсели, но и была соединена с бушпритом и малыми, но жизненно важными кливерами и стакселями и оснащалась ими. Каждый раз, когда корабль пытался развернуться и повернуть против ветра, небольшие кливеры действовали как шпоры или тормоза, не давая ему замереть, застигнутый врасплох парусами, бесполезно прижатыми к мачтам, неспособными ни на что повлиять. В разгар ближнего боя невозможность маневрировать могла означать гибель корабля.

Он подумал о Йорке и таких, как он, настоящих профессионалах. Много ли людей на берегу когда-либо смогут оценить силу и мастерство таких прекрасных моряков, увидев королевский корабль, плывущий по Ла-Маншу под всеми парусами?

Он протиснулся между вантами и выбрал более легкий путь на фор-марс через небольшое отверстие, «лубу курсанта», как его презрительно называли старые Джеки.

Здесь находились четверо морских пехотинцев Королевской гвардии, их белые перевязи и капральские шевроны на рукаве одного из них были хорошо видны на фоне внешней темноты.

«Доброе утро, сэр! Прекрасный день для прогулки!»

Эвери снял подзорную трубу и улыбнулся. Вот ещё одна особенность положения флаг-лейтенанта – ни рыба, ни мясо, словно чужак, попавший к ним: он не был офицером, командующим мачтой или орудийным дивизионом, не был символом дисциплины или наказания. Поэтому его приняли. Терпели.

Он спросил: «Как думаешь, скоро рассветет?»

Капрал прислонился к установленному на нём вертлюжному орудию. Оно уже было опущено и накрыто куском брезента, чтобы защитить запал от влажного воздуха. Готово к немедленному применению.

Он ответил: «Полчаса, сэр. Почти как обещание священника!»

Они все рассмеялись, как будто это был обычный день.

Эйвери смотрел на колышущееся кливерное судно и представлял себе притаившегося под ним льва. Что, если море опустеет, когда наступит рассвет? Он прислушивался к своим чувствам. Испытал ли бы он облегчение, благодарность?

Он вспомнил напряжённость в голосе Болито, то, как они с Тьяке совещались и строили планы. Его вдруг пробрала дрожь. Нет, море не опустеет от кораблей. Как я могу быть уверен? Потом он подумал: «Из-за того, кто мы есть, кем он нас сделал».