Чтение онлайн

Я лег на кровать, не раздеваясь. Спать я не собирался. Просто полежать.

Через десять секунд я уже спал.

Я проснулся от собственного сердцебиения в восемнадцать сорок два.

В номере было темно. Кондиционер «Карриер» гудел все на тех же семидесяти двух градусах. За окном синие сумерки, та плотная тропическая синева, какая стоит над Майами около семи вечера в декабре, между концом дня и началом ночи.

Я лежал поверх покрывала с попугаями, в той же одежде, в которой утром приехал из офиса. Ботинки на ногах. Кобура под пиджаком. Часы показывали восемнадцать сорок два.

Восемь часов сна без пробуждения. Тело отрубилось так быстро, что я даже не успел снять ботинки.

Сел на край кровати. Голова тяжелая, на шее как будто чугунная гиря висит, глаза с песком, во рту пересохло.

Двадцать восемь часов работы плюс восемь часов сна телу не хватило, оно требовало еще двенадцать. Но мозг уже включился, и обратно его так просто не остановить.

Я снял трубку «Вестерн Электрик», набрал коммутатор.

— Альберто.

— Митчелл, двести четырнадцатый. Мне были сообщения?

— Звонил мистер Брэдшоу. В четырнадцать ноль семь. Просил передать что позвонит вечером, когда проснетесь. И в семнадцать тридцать звонила служба чисток, спрашивала, заберете ли вы рубашки сегодня или завтра.

— Брэдшоу больше ничего не говорил?

— Больше ничего. Он сказал: «Митчелл спит, не будите его. Пусть позвонит, как проснется.»

— Спасибо, Альберто.

Положил трубку. Посмотрел на телефон. Если бы случилось что-то срочное, Брэдшоу позвонил бы повторно, передал через Альберто более конкретное сообщение, прислал бы Ченетти ко мне в номер.

Раз он передал «как проснется», значит, новостей по ловушке нет. Конверты разнесли, прослушка стоит, наружка работает. Дальше надо ждать, пока кто-то из четверых клюнет.

Если клюнет.

Можно набрать Брэдшоу прямо сейчас. Услышать «ничего пока», это все, что я мог получить в семь вечера первого дня. И сидеть в номере дальше, листать дело «Маринеро», читать копии накладных «Санта-Клары», смотреть в потолок с желтым пятном от протечки.

Я встал. Снял пиджак, рубашку и ботинки. Прошел в ванную.

Под душем стоял минут пять, на этот раз с холодной водой, чтобы окончательно вытащить голову из густой ваты сна. Вода била по затылку и плечам, смывая ночь на причале, утренний кофе из «Вендомата», восемь часов мертвого сна на покрывале с попугаями.

Вытерся и переоделся. Свежая белая рубашка, последняя из чемодана, завтра придется отдать все в стирку. Серые брюки. Темно-синий галстук, простой узел. Кобура под мышкой с полным барабаном и пиджак.

Посмотрел в зеркало. Лицо бледное, с темными кругами под глазами, с таким не отправляют на оперативную работу. Зато можно отправиться в город пройтись и не думать. То, что мне нужно.

Спустился на лифте. Альберто за стойкой кивнул мне, посмотрел поверх очков-половинок.

— Сеньор Митчелл. Будете ужинать?

— Сначала пройдусь.

— Куда, если можно спросить?

— Не знаю. Куда-нибудь.

Альберто посмотрел на меня тем особым взглядом, каким опытные портье смотрят на постояльцев, идущих гулять без определенной цели в восемь вечера. Этот взгляд говорил: «Я вижу человека, которому нужно проветрить голову, и я знаю, куда такому человеку идти, если он спросит».

Я не спросил. Альберто не стал предлагать.

Снаружи Бискейн-бульвар жил вечерней жизнью. Воздух мягкий, около семидесяти градусов, легкий ветер с залива нес запах соли, бензина, цветущих кустов и горелого жира из соседней закусочной.

По бульвару проносились машины, «Кадиллаки», «Бьюики», «Шевроле Импалы», у некоторых через открытые окна гремело радио. Гленн Кэмпбелл, какой-то новый Стиви Уандер, Эл Грин, звуковая мозаика американского декабря семьдесят второго.

Я постоял у входа гостиницы. Просто стоял, смотрел на фонари, проезжающие машины, дальние неоновые вывески мотелей и баров, пальмы вдоль бульвара, силуэты которых на фоне темнеющего неба напоминали черные перья.

Голова просила тишины. Не той тишины, что в номере, там она быстро превращалась в тишину думающего человека, а это уже не то.

Мне нужно что-то другое. Звук, который заполнит так, чтобы не осталось места для дела «Маринеро», конвертов с четырьмя именами, фотографий Фуэнтеса, привязанного к стулу.

Я знал, какой это звук.

Двинулся пешком по Бискейн-бульвару, на север. Через четыре квартала свернул на запад, на Норт-Майами-авеню.

Этот район Майами, между центром и автомагистралью I-95, в семьдесят втором году назывался «Овертаун», исторический черный квартал города, его жители говорили о нем «to over to town», «надо в город», и это сократилось до одного слова.

В тридцатых, сороковых, пятидесятых это было то, что черные сами называли «Гарлемом Юга». Здесь жили все рабочие железной дороги «Флорида Ист Кост», здесь стояли черные гостиницы, «Сэр Джон», «Мэри Элизабет», «Эмбассадор», потому что черных артистов, выступавших в больших отелях Майами-Бич, в эти отели не пускали ночевать.

По ночам, отыграв белой публике в «Фонтенбло» или «Иден Рок», Каунт Бэйси, Билли Холидей, Луис Армстронг, Элла Фитцджеральд переезжали через дамбу обратно «in town», и до утра играли в клубах Овертауна. В шестьдесят третьем здесь, в клубе «Харлем Сквер», Сэм Кук записал тот свой живой альбом, который выйдет только через тринадцать лет после его смерти.

А потом в шестидесятых через сердце Овертауна провели хайвэй I-95. Государственная программа городского обновления выкупила за бесценок и снесла около половины квартала, поделив черный район пополам бетонной эстакадой.

Население упало с сорока тысяч до десяти. Половина клубов закрылась, потеряв клиентов, потому что само здание стояло теперь там, где проложили опоры путепровода.

Но в декабре семьдесят второго, в тех нескольких кварталах, что остались между хайвэем и центром, тут еще играли. Не как раньше, далеко не Каунт Бэйси с Эллой Фитцджеральд, а тот сухой, поздний и твердый майамский джаз, какой еще остался у местных музыкантов, переживших и сегрегацию, и снос, и переезд половины слушателей в более безопасные кварталы.

В клубах «Харлем Сквер», «Найт Бит» в гостинице «Сэр Джон», «Скай Лаундж», в нескольких безымянных подвалах на Третьей авеню еще играли квинтеты, секстеты, иногда сольники.

Я шел по Норт-Майами-авеню на север, мимо гостиницы «Сэр Джон», четырехэтажного розового здания с неоновой вывеской и пустым бассейном за решеткой ограды. У входа стоял черный швейцар в голубой ливрее, лет шестидесяти, поглядывая на меня с терпеливым любопытством, с которым черные жители Овертауна семьдесят второго смотрели на белого, идущего пешком в восемь вечера через их район, без явной цели, агрессии и сопровождения.