Чтение онлайн

Я кивнул ему. Он кивнул в ответ, не сказав ни слова.

В двух кварталах от «Сэр Джона», на углу Норт-Майами-авеню и Десятой улицы, я увидел то, что искал.

Невысокое одноэтажное здание из шлакоблока, оштукатуренное и покрашенное в тот темно-бордовый цвет, какой выбирают для заведений, желающих выглядеть серьезно. Окон у фасада не было, только массивная деревянная дверь с латунной ручкой, над дверью неоновая вывеска: «THE BLUE COCONUT — JAZZ BAR — LIVE MUSIC NIGHTLY».

Из двух слов «Coconut» одна буква не работала, мигала через раз, получилось «C…CONUT». Под вывеской печатное расписание на стекле в рамке: «Сегодня вечером: квинтет Эрла Хейза, с 9 PM до 11 PM».

У двери стоял вышибала, черный мужчина лет сорока пяти, шесть футов и три дюйма ростом, в темном костюме без галстука, белой рубашке, с лицом профессионала. Он посмотрел на меня сверху вниз, оценивая на ходу.

— Двадцать пять центов с входа, — сказал он. — Минимальный заказ два напитка.

— Хорошо.

— И один совет, мистер.

— Какой?

— Здесь играют для тех, кто пришел слушать. Не для тех, кто пришел разговаривать.

— Я пришел слушать.

Он посмотрел на меня еще пару мгновений.

— Тогда добро пожаловать.

Я отдал четвертак. Он положил его в карман, не давая никакой бумажки взамен, здесь не нужен пропуск. Открыл дверь. Я вошел внутрь.

Зал «Блю Коконат» оказался небольшим, размером двадцать пять футов на сорок, низкий потолок около восьми футов, обитый темной деревянной рейкой. Вдоль трех стен обитые красным дерматином банкетки и круглые столики со свечами в стеклянных подсвечниках.

В центре полтора десятка стульев перед небольшой эстрадой высотой в фут. На эстраде рояль «Болдуин» с поднятой крышкой, контрабас на стойке, барабанная установка «Лудвиг», микрофон «Шур» 55 на тяжелой ножке. За эстрадой задник из черного бархата с медным силуэтом саксофона.

В дальнем углу длинная стойка из темного дерева, за ней невысокий, лысоватый бармен, в белой рубашке и черном жилете, с выражением будто видел и знает все. На стене за ним висели полки с бутылками, подсвеченные снизу.

«Джек Дэниелс», «Джонни Уокер Ред», «Каттисарк», «Вильтурки», бутылки рома, виски, бренди, пара темных пузатых бутылок ликера. На стойке стеклянная банка с маринованными яйцами, банка соленых орешков «Плантерс», блюдо с нарезанным лаймом.

Народу около двадцати человек. Сидели за столиками парами и тройками, говорили вполголоса. Преимущественно черные, несколько белых пар, видимо из туристов, откуда-то узнавших о клубе и пришедших за «настоящим джазом». Атмосфера спокойная, неторопливая, та особая атмосфера хорошего джаз-клуба, в которой не надо никому ничего доказывать.

Воздух синий от сигаретного дыма. По всему помещению на столах горели свечи в красных стеклянных стаканах, пламя слегка подрагивало от тока кондиционера. Над эстрадой две лампы Френеля с теплым светом, направленным вниз, на инструменты.

Я подошел к стойке.

— Джек Дэниелс. Чистый.

— Семьдесят пять центов.

Положил доллар. Бармен налил мне виски в стеклянный «олд фэшнд», на два пальца, кинул кубик льда, не спрашивая.

Бросил сдачу в две монеты, четверть и десятку, на красную салфетку рядом со стаканом. Кивнул мне, как кивают старому знакомому.

Я взял стакан, прошел к угловому столику у задней стены, в десяти футах от эстрады. Сел спиной к стене, старая привычка, которой я придерживался даже в гражданской обстановке.

Со столика видна вся комната, дверь, эстрада и бар. Мне это нужно не потому, что я ожидал неприятностей, а потому, что без этого голова не отключается.

Поставил стакан. Запах карамельный, дубовый, с тем легким сладковатым оттенком, который у «Джека Дэниелса» получается из-за фильтрации через древесный уголь сахарного клена. Сделал глоток. Виски прокатился по горлу мягко, осел в желудке теплым шаром.

В девять вышел квинтет. Их было пятеро, все черные, в темных костюмах, белых рубашках и узких черных галстуках.

Лидер, Эрл Хейз, тенор-саксофонист, седеющий мужчина лет шестидесяти, с лицом человека, который слишком много играл по ночам, чтобы по утрам выглядеть моложаво. Вышел первым, поставил саксофон «Сельмер Марк-VI» на стойку у микрофона. Поправил мундштук.

За ним пианист, лет сорока пяти, в круглых очках, тонкий и узкий, сел за «Болдуин», поднял крышку клавиатуры. Затем контрабасист высокий, грузный, лет пятидесяти, в коротких косичках, тронул струны, проверил тональность и кивнул.

Барабанщик самый молодой, лет тридцати пяти, в рубашке с расстегнутым воротником, сел за установку, поправил тарелку «Зильджан» на стойке. Трубач лет пятидесяти, в темных очках в помещении (старая джазовая привычка), достал «Конн Виктор», подул в мундштук беззвучно, проверяя вентили.

Хейз подошел к микрофону.

— Добрый вечер, дамы и господа. — Голос густой, низкий, чуть хриплый. — Мы квинтет Эрла Хейза. Сегодня два сета. Первый стандарты, второй то, что мы сами хотим сыграть. Если будете шуметь во время игры, попросим вас выйти. Если не будете, будем благодарны. Спасибо.

Он отступил от микрофона, кивнул барабанщику. Тот выбил коротко четыре такта на сухой малой барабан, «один-два-три-четыре».

Контрабас вступил с ходящим ритмом, пианист с тонким аккордовым рисунком. И Хейз поднес саксофон к губам.

Первая вещь которую он сыграл это «Мизти». Стандарт Эрролла Гарнера пятьдесят четвертого года. Я узнал по первым четырем нотам.

Тенор Хейза вышел медленно, почти лениво, длинная, низкая фраза, с тем характерным теплым тембром «Сельмера Марк-VI», какой не получается ни у одного другого саксофона в мире. Он играл не торопясь, не показывая виртуозность, а наоборот, с той скупой экономией звука, которая бывает только у сорокалетних музыкантов.

Каждая нота имела вес. Каждая пауза значила столько же, сколько нота. За ним в игру вступил пианист, давая мягкую мелодическую обкладку, с редкими и чистыми аккордами.

Контрабас пять нот в такт, спокойно, как отсчет шагов. Барабаны пока касались едва слышно щетками по тарелке, шорох вместо удара.

Я сделал второй глоток виски. Холодный «олд фэшнд» в руке, теплый виски в пищеводе, синий дым перед глазами, тенор-саксофон в ушах.

Мозг медленно отключился.

Касас, Медина, Сирано, Маршалл, Линч, Эгеа, конверты, ночной причал, кровь на досках, листок бумаги с одним испанским словом, все это начало отступать. Не уходить совсем, это невозможно, все просто начало отодвигаться на некоторое расстояние. Пока не ушло в тень.

Осталась только музыка.

«Мизти» закончилась на длинной, протяжной ноте Хейза, которую он держал секунд восемь, медленно затихая. Раздались аплодисменты, негромкие, искренние, без энтузиазма, которым в концертных залах подменяют внимание. Здесь хлопали те, кто слушал.

Хейз кивнул и снова подошел к микрофону.

— Спасибо. Сейчас «Тэйк Файв» Дэйва Брубека. В эту вещь мы войдем, как обычно, медленно, потом разгонимся, потом снова замедлимся. Если кому-то будет скучно, попросите бармена налить вам что-нибудь покрепче.