Чтение онлайн

Многие засмеялись. Я тоже слегка улыбнулся.

Барабанщик начал тот характерный пятичетвертной рисунок, который Брубек написал в пятьдесят девятом и который в будущем играет каждый клуб от Сиэтла до Москвы. Контрабас вошел сухой пульсацией.

Пианист добавил тонкое квартовое движение, повторяющееся и гипнотическое. И тенор Хейза, главная тема, та самая, которую все знают наизусть и которую невозможно сыграть плохо, но которую можно сыграть так, будто она прозвучит как первый раз.

Хейз сыграл ее как первый раз.

В десять часов я заказал второй стакан. Бармен принес его молча, забрал пустой стакан и поставил новый.

Ничего не спросил и не предложил. В этом была главная роскошь хорошего бара, в нем с тобой не пытались подружиться.

К десяти двадцати квинтет добрался до «Бесаме Мучо», болеро Консуэло Веласкес сорокового года, переделанное в свинговый стандарт.

К десяти сорока прозвучал «Раунд Миднайт» Телониуса Монка, медленная, тяжелая мелодия, с тем низким настроением, которое Монк вкладывал в каждую свою вещь, словно каждую минуту наступала полночь, и хочет, чтобы ее замечали.

«Раунд Миднайт» Хейз играл тихо. Так тихо, что слышен был шорох щеток по тарелке, прерывистое дыхание контрабасиста между нотами и скрип педали пианино.

Зал перестал говорить вообще. Только дым свечей и сигарет, и звук саксофона плывущего через всю комнату как ровная линия, от эстрады к дальней стене, куда-то за пределы стены, в Овертаун и дальше в Майами.

Я сидел и слушал.

Где-то в это время, может быть, на этой ноте, может быть на следующей, я подумал про Фуэнтеса. Не то, что гложило меня все эти дни, как его убили или кто это сделал.

Нет я подумал о том что Фуэнтесу было за сорок. И, скорее всего, в Гаване в пятидесятых, до Кастро, он тоже ходил в кубинские клубы, где играли тенор-саксофон, также стояли свечи на столиках, было синее от дыма помещение и какой-нибудь усталый сорокалетний саксофонист играл «Бесаме Мучо». И что Фуэнтес, может быть, это любил.

Это была отстраненная от работы мысль. Я на мгновение позволил ей овладеть моим мозгом, а потом она ушла, как проходит любая мысль, не имеющая практической цели.

Хейз закончил «Раунд Миднайт» одной длинной нисходящей фразой, последняя нота утонула в шорохе тарелки.

В одиннадцать без четверти квинтет ушел на перерыв перед вторым сетом. Пианист и трубач прошли через зал к выходу, видимо, покурить на улице.

Хейз остался у эстрады, стоял с бокалом воды, разговаривал с кем-то из публики, пожилым черным мужчиной в сером костюме. Барабанщик пошел к стойке за выпивкой.

Я допил второй стакан. Посмотрел на часы. Десять сорок шесть.

И тут, как-то очень мягко, без резкого щелчка, обычное оперативное мышление начало возвращаться ко мне. Я вспомнил, что уехал из гостиницы в восемь вечера.

Альберто на стойке знает только, что я ушел пройтись. Брэдшоу, если что-то случится, не сможет связаться со мной никаким способом, кроме как через Альберто, а тот знает, что я в шляюсь городе. И я отсутствую уже почти три часа.

Если крот клюнул на наживку сегодня в течение дня, то у Брэдшоу рыба уже могла трепыхаться на удочке.

Я поднял руку и бармен посмотрел на меня. Я сделал жест спрашивая есть ли телефон. Он кивнул и показал в дальний угол, у входа в туалет, там в нише висел красный, металлический таксофон «Саутерн Белл», с крутящимся диском.

Я положил доллар на стол под пустой стакан, на чай бармену, выше принятых пятнадцати центов, потому что он не задавал лишних вопросов и налил мне хорошее виски.

Прошел к таксофону и снял трубку. Бросил в щель десять центов, этого хватало для местного звонка. Набрал номер «Эверглейдса», который я уже знал наизусть.

Раздались гудки. Один, второй.

— «Эверглейдс».

— Альберто. Это Митчелл, двести четырнадцатый. Меня кто-нибудь искал?

— Ой, сеньор Митчелл, хорошо, что вы позвонили. — Голос у Альберто стал мягче, чем раньше, особый тон, каким разговаривают портье, когда передают что-то важное. — Мистер Брэдшоу звонил три раза. В двадцать двадцать. В двадцать один сорок. И только что, в двадцать два сорок одну. Просил срочно позвонить в офис ФБР, как только вы появитесь. Голос у него был… — Альберто на секунду подыскал слово, — … деловой.

— Это хороший знак?

— Сеньор Митчелл, в этом городе такой голос почти всегда хороший знак. — Альберто помолчал. — Вы слушаете тенор-саксофон?

— Да.

— Тогда не спешите. Передам, что вы перезвонили в офис.

— Я так и сделаю прямо сейчас. Спасибо, Альберто.

— Не за что, сеньор Митчелл.

Я положил трубку и бросил еще десять центов. Набрал номер Брэдшоу в офисе.

— Брэдшоу.

— Это Митчелл.

— Где ты ходишь?

— В клубе. На Норт-Майами-авеню. Слушаю джаз.

Наступило короткое молчание. Я почти слышал, как он жует свою сигарету.

— Ну, конечно, слушаешь джаз. Где же еще быть федеральному агенту в одиннадцать вечера в Майами в декабре семьдесят второго.

— Альберто сказал что у тебя есть новости.

— Альберто хороший портье. Митчелл. Рыба клюнула.

Я почувствовал, как сердце застучало на полтакта быстрее. Виски в голове отхлынул, освободив мозг для оперативных деталей.

— Когда?

— В четырнадцать пятьдесят шесть. Конверт лежал в его ящике с двух часов. Через пятьдесят шесть минут после получения он пошел позвонить на улицу. Не из своего кабинета, он вышел из офиса BNDD, прошел два квартала пешком, дошел до таксофона на Брикелл, у банка «Сити Нэйшнл». Оттуда сделал звонок.

— Куда?

— Наверное на номер посредника. Не Эгеа, а кому-то еще. И этот кто-то потом, уже из своего телефона, позвонил Эгеа. Звонок поступил в шестнадцать сорок два.

— Что спрашивали?

— Он спрашивал про матроса по фамилии Хосе Руис. И про адрес, по которому этот Руис будто бы ждет нашей встречи.

— Какой же? Хотя я и так знаю.

— Кафе «Лас Пальмас» на Калье Очо. Задняя комната.

Я прислонился к стене у таксофона. Положил руку на медный диск. Молчал некоторое время.

— Митчелл? Тебе сказать имя?

— Да я уже и сам догадался.

— Сирано. Пол Карло Сирано. Конверт получил в три часа дня под расписку, открыл в своем кабинете. Потом прошел пару кварталов, чтобы позвонить с уличного таксофона. Все это есть на наружке у Гарсы, фотографии будут готовы к утру.

Я закрыл глаза и тут же открыл.

— Брэдшоу. Я сейчас приеду.

— Ты выпил?

— Два стакана «Джек Дэниелса». За три часа. Я в норме.

— Я тебя заберу. Который клуб?