Чтение онлайн

Весьма сложен вопрос об участии в восстании римско-италийских поселенцев (Hispanienses), из числа которых можно исключить большинство тех, кто стал жертвами сулланских реквизиций, поскольку по своим интересам они в основном могут быть отнесены к первой группе. Что же касается остальных колонистов, то они стремились не столько к возвращению в Италию и уж тем более не к расправе с сулланцами, сколько об укреплении своих позиций в провинциальном обществе. Именно на них, как мы видели, старался опираться Серторий в 82–81 гг., хотя в решающий момент Hispanienses (как, впрочем, и остальное население провинции) оставили его. Однако теперь мятежный проконсул стал значительно сильнее, чем в 81 г., а потому мог рассчитывать на большую поддержку с их стороны. В ней он был заинтересован особо, поскольку силы эмигрантов вряд ли были достаточны для преобладания над испанцами, которых Серторий, несмотря на все уступки, стремился все же держать в подчиненном положении (см. ниже). Добился ли он этой поддержки? В источниках отсутствуют сообщения о том, чтобы повстанцы владели хотя бы одним римским городом на Пиренейском п-ве. Правда, если верны соображения И. Г. Гурина (см. выше), то в их руках находилась Италика, но это еще не свидетельствует о поддержке Hispanienses, которые могли просто покориться силе. Э. Габба указывает на поведение Тарракона, якобы до конца сохранявшего верность Серторию, как на проявление поддержки последнего частью Hispanienses [482] . Однако, как указывалось выше, сведения источников не дают оснований полагать, что Тарракон находился в руках повстанцев и тем более о просерторианской позиции его жителей. Что же касается Валентии (совр. Валенсия), которую восставшие, несомненно, контролировали (Sall. Hist., II, 98, 6), то возникает вопрос, была ли она на тот момент римским городом. К. Сазерленд считает, что Валентия являлась colonia civium romanorum [483] , но никаких сведений о том, что уже тогда она имела подобный статус, нет [484] . Мнение о том, что город был основан Д. Юнием Брутом для ветеранов войны с Вириатом или для воинов самого Вириата (Liv., ер. 55) [485] , поселенных здесь после поражения в войне 154–139 гг., также необоснованно — Брут был наместником Дальней Испании, а Валентия, о которой идет речь, находится в Ближней, Ливий же имел в виду другой город [486] . Первая deductio в Валентию произошла никак не раньше Серторианской войны [487] . Таким образом, Валентия могла и не быть римским городом, а потому ее позиция о настроениях Hispanienses свидетельствовать не может.

Таким образом, в целом римско-италийские колонисты, вопреки мнению Э. Габбы и И. Г. Гурина, не поддержали повстанцев. На первый взгляд это представляется странным, поскольку они также, как и испанцы, хотя, очевидно, в меньшей степени, страдали от злоупотреблений наместников [488] , и меры по упорядочению режима провинциального управления, казалось бы, должны были обеспечить Серторию их симпатии [489] . К тому же последний в ходе гражданской войны занял сторону Цинны, первоначально выступившего под знаменем борьбы за права италийцев, и уж они-то, составлявшие большинство среди колонистов, должны были бы поддержать его. Однако в Испании (в отличие от своей родины) италики занимали привилегированное положение, мало чем отличаясь от римлян, и этим они, несомненно, не могли не дорожить. Между тем политика Сертория по отношению к испанцам, чьи позиции в ходе восстания, несомненно, усилились (см. ниже), вызывала у них серьезные опасения за свои привилегии [490] . Правда, как предположил Э. Габба, мятежный проконсул включил некоторых Hispanienses в состав эмигрантского сената [491] , что могло бы послужить некоторой гарантией сохранения колонистами своего господствующего положения. Однако какие-либо доказательства в пользу этой гипотезы отсутствуют [492] .

Принимали ли в движении участие романизованные (или романизующиеся) испанцы? Строго говоря, прямых данных на сей счет в источниках нет. Ю. Б. Циркин считает, что они, находясь под влиянием римско-италийских колонистов, также выступили против Сертория [493] . Однако следует иметь в виду, что у них были несколько иные интересы, чем у Hispanienses. Последние думали о сохранении и, возможно, своих привилегиях, тогда как романизованные туземцы стремились добиться этих привилегий, в частности, получить права римского гражданства [494] . Таковые Серторий, судя по надписям, даровал неоднократно (CIL, II, 16; 254; 3744; 3752; 3753; 4970, 477 и 478 etc.). Масштабы этих пожалований оцениваются и как широкие [495] , и как ограниченные [496] . Обосновывая свою точку зрения, Дж. Гаджеро указывает, что нет, например, сведений о даровании Серторием гражданских прав целым группам провинциалов, как то сделал Помпей Страбон в отношении саллюитанской турмы (CIL, I2, 709). Но это аргумент е silentio, вряд ли уместный в данной ситуации. Во всяком случае, Серторий раздавал римское гражданство (даже судя лишь по сохранившимся надписям) куда более щедро, чем полководцы прежних времен [497] . Поэтому он мог рассчитывать на определенную поддержку романизованных провинциалов.

Но в целом римско-италийские колонисты и романизованные туземцы явно оставались на стороне сулланцев — недаром большая часть Бетики, Новый Карфаген, Тарракон контролировались войсками сената. Это и неудивительно — вместе с Серторием шли «варвары» — лузитаны и кельтиберы, да и вообще его перевес над сулланцами мог вызывать серьезные сомнения.

Зато участие в восстании широких масс нероманизованного населения бесспорно. Если говорить о туземной знати, то очевидно, что среди тех, кто получил от Сертория римское гражданство, было немало ее представителей. Отсутствие в городах гарнизонов расширяло автономию местных общин, а стало быть, и повышало роль старейшин, их возглавлявших. Кроме того, Серторий женился на испанке, как следует из Валерия Максима (IX, 15, 3). О том, что у полководца была супруга-римлянка, Плутарх, внимательный к семейной жизни своих героев, не сообщает, а потому можно не сомневаться в ее местном происхождении [498] . Вряд ли также она была простолюдинкой. В этом Серторий сознательно или невольно следовал опыту Гасдрубала, зятя Гамилькара Барки, и Ганнибала Баркида, также состоявших в браке с иберийскими женщинами (Diod., XXV, 12; XXIV, 41, 7).

Одним из самых знаменитых мероприятий Сертория, направленных на сближение с местной знатью, стало создание в Оске школы для детей испанских аристократов. Здесь они, по словам Плутарха, знакомились с наукой эллинов и римлян. «По существу (???? ???), — пишет греческий автор, — он (Серторий. — А. К.) сделал их заложниками, но по видимости (???? ??) — воспитывал их, чтобы возмужав, они могли обрести римское гражданство (????????) и право занятия должностей (????). А отцы необычайно радовались, когда видели, как их дети в окаймленных пурпуром тогах проходят в строгом порядке в школу, как Серторий оплачивает их учителей, как он устраивает частые испытания, как он раздает награды достойным и наделяет лучших золотыми шейными украшениями, которые у римлян называются буллами» (Plut. Sert., 14,1–3).

Многие исследователи восторженно оценивают создание школы в Оске, считая, что оно имело выдающееся значение для романизации Испании [499] . Однако эта точка зрения кажется нам необоснованной. Сомнительно, чтобы кто-либо из обучавшихся в оскской «академии» успел закончить ее, а если таковые и были, то вряд ли их число было велико. Как известно, впоследствии юноши были репрессированы Серторием за измену своих отцов (см. ниже), и даже если смерть или рабство постигли не всех, то уцелевшие вряд ли могли оказать сколь-либо серьезное влияние на романизацию соплеменников.

Интерес исследователей вызвало замечание Плутарха о том, что ученики оскской школы по ее окончании должны были получить римское гражданство и ius honorum, которые, по мнению ученых, понимаются под терминами ???????? и ????. Из него нередко делается вывод, что Серторий обещал испанцам «привлечь их к управлению государством» [500] или даже гарантировал им «включение в состав правящей элиты Рима» [501] . В. Эренберг полагал, что Серторий начал ставить пожалования прав гражданства в зависимость от степени романизованности тех, кто его получал, для чего, собственно, и основал школу в Оске [502] . X. Берве, напротив, оспаривал аутентичность сообщения Плутарха в части, касающейся предоставления ius honorum, указывая, что из провинциалов такое право впервые было даровано лишь в середине I в. н. э. племени эдуев императором Клавдием (Тас. Ann., XI, 23–25, 1), применительно же к позднереспубликанскому периоду данные о подобной милости вызывают сомнения [503] . В принципе последняя точка зрения кажется нам более обоснованной, но с одной поправкой: Серторий, возможно, и хотел бы пожаловать соответствующие права некоторым из испанцев, но он не мог не понимать, что к столь неслыханному нововведению римское общество еще не готово — даже Клавдию спустя сто с лишним лет пришлось уговаривать сенат даровать эдуям ius honorum. Поэтому даже если Серторий и давал испанцам подобные обещания (что, кстати, не доказано), то он попросту обманывал их. Наиболее взвешенными представляются нам соображения Дж. Гаджеро, указывающего, что предоставление ученикам оскской школы ius romanum и ius honorum «было еще туманной перспективой на будущее (а не обещанием! — А. К.), которое, однако, местная знать воспринимала как ближайшее» [504] . По той же причине нам кажутся слишком смелыми утверждения и о том, что Серторий обещал туземной знати включить ее в состав римской элиты и привлечь к управлению государством: из текста Плутарха неясно, идет речь об авторской интерпретации или действительных обещаниях римлянина. Не совсем прав, как кажется, и В. Эренберг, когда пишет о том, что Серторий начал ставить дарование прав гражданства в зависимость от степени романизованности тех, кто его получал. Весьма вероятно, что и здесь мы имеем дело с интерпретацией самого Плутарха, который мог исходить из распространенной римской практики [505] . Конечно, романизованные испанцы имели больше шансов стать cives Romani, чем остальные. Однако главным критерием при пожаловании прав гражданства, думается, была все же не степень усвоения латинского языка и римских обычаев, а та польза, которую принес или мог принести Серторию тот или иной испанец.

Так каково же было значение школы в Оске?

Трудно сказать, строил ли мятежный полководец при ее создании какие-либо далеко идущие планы. Вряд ли также справедливо думать, как это делал Берве [506] , что речь шла только о захвате заложников. Несомненно, основание оскской «академии» было весьма нестандартным шагом, не имевшим аналогов в прежней истории Рима, и испанской знати не могло не льстить то, что их дети обучаются в ее стенах, причем за счет самого римского проконсула. Таким образом, это мероприятие, не оказав реального воздействия на романизацию Испании, имело важное значение как жест доброй воли по отношению к испанской племенной верхушке. С другой стороны, трагическая судьба учеников школы показывает, что Серторий дорожил своим детищем ровно настолько, насколько оно служило его интересам: когда туземная знать начала переходить на сторону римлян и надежда на ее поддержку стала исчезать, мятежный полководец беспощадно расправился с теми, чьи отцы изменили ему (Plut. Sert., 25, 4).

Как видим, меры, предпринятые мятежным проконсулом для обретения поддержки туземной знати, были весьма многообразны и нередко носили новаторский характер. Существует, однако, мнение, что реальные уступки, сделанные ей Серторием, были не так уж велики. Указывается, что все высшие командные посты находились в руках римлян (Plut. Sert., 22, 4). Ни один испанец не попал в состав серторианского сената [507] . Неясно, насколько значительны были пожалования туземцам прав гражданства. Таким образом, резюмирует Дж. Гаджеро, «чередование обещаний и добрых намерений в отношении иберийских кругов при явном уклонении от осязаемых уступок представляет собой типичную константу поведения Сертория во время восстания» [508] . При этом, однако, не учитывается одно обстоятельство, а именно: нам ничего неизвестно о том, на что конкретно рассчитывала местная знать. Вполне возможно, что уступки, сделанные Серторием, удовлетворяли ее. Во всяком случае, влияние туземной верхушки по сравнению с тем, какое она имела в прежние годы, в ряде случаев выросло. То, что впоследствии испанская аристократия (как и возглавляемые ею общины) стала переходить на сторону полководцев сената, говорит не о недостаточности уступок по отношению к ней, а лишь о ее нежелании поддерживать более слабого Сертория.

Следует, однако, иметь в виду, что речь идет лишь о знати тех племен, которые смирились с властью Рима. Но были и другие, которые продолжали борьбу против римского господства — ареваки, ваккеи, васконы. Их, разумеется, мало интересовало снижение налогов и повышение их статуса в рамках провинциального общества — они добивались независимости. Как уже говорилось, вывод гарнизонов из городов расширял автономию общин, что, видимо, было не единственным мероприятием такого рода. Это, конечно, могло лишить Сертория возможности собирать налоги с наиболее непокорных племен, но зато обеспечивало их участие в военных операциях.

Что касается простолюдинов, то и здесь действует то же различие — одних удовлетворяло снижение налогов и отмена постоев в городах, других — борьба против римлян как таковых и успехи Сертория в борьбе с ними. Большое значение имело то, что римлянин изображал из себя человека, общающегося с богами. Кельтиберы, по-видимому, воспринимали его как своего патрона. Именно в этом смысле можно рассматривать рассказ Плутарха о том, что Серторий «щедро расточал серебро и золото для украшений их шлемов и щитов [509] , и… ввел моду на цветастые плащи и туники, снабжая варваров всем необходимым» для этого (Sert., 14, 2) [510] . Тысячи кельтиберов, как уже говорилось, вступали в дружину Сертория.