Чтение онлайн

Перстень. Беру его со столика. Золото тяжёлое, холодное. Дракон смотрит на меня пустыми металлическими глазами. Надеваю на средний палец правой руки. Металл сжимает кожу.

Мы с О-Цуру выходим из чайного дома. Рикша уже ждёт у ворот — молодой мужчина с жилистыми руками и выгоревшими на солнце волосами. Садимся. О-Цуру рядом, молчаливая, напряжённая.

— Куда везти, госпожа? — спрашивает рикша.

— В Асакуса, к чайному дому "Красный фонарь", — отвечает О-Цуру вместо меня.

"Красный фонарь". Я слышала о нём. Это не высококлассное заведение, не для придворных и министров. Это рёритэй — простой мужской чайный дом, где по вечерам собираются средней руки торговцы рисом и рыбой, мелкие районные чиновники, ронины — самураи, потерявшие своих господ и жалование.

Там курят дешёвый табак, пьют крепкое рисовое саке низкого качества, играют азартно в го и сёги на медяки, иногда приглашают недорогих гейш третьего разряда для развлечения и песен. Место простое, шумное, земное.

Зачем Огуро вызвал меня туда?

Едем через весь город. Рикша бежит ровно, не торопясь. Мимо проплывают узкие улицы, запутанные, полные жизни. Торговцы выставляют товар, домохозяйки набирают воду из колодцев, дети гоняют деревянный мяч, смеясь так громко, что слышно даже сквозь грохот колёс по булыжникам. Обычная жизнь. Чужая жизнь. Та, которой у меня никогда не было и не будет.

Асакуса встречает запахом жареных каштанов и дешёвого табака. Здесь людно, шумно, пахнет потом и едой. "Красный фонарь" стоит в конце узкого переулка — двухэтажное здание с выцветшей краской и фонарём у входа, который горит даже днём, отбрасывая багровый свет на дорогу.

Рикша останавливается.

Выхожу. Идем к входу. Деревянные ступени скрипят под ногами. Вместо традиционных раздвижных сёдзи из рисовой бумаги здесь висит грубая тяжёлая ярко-алая ткань, полупрозрачная, пропускающая размытый свет изнутри и движущиеся тени людей. О-Цуру осторожно отодвигает её в сторону. Переступаем порог.

Внутри пахнет табаком и рыбным бульоном. Низкие столики, потёртые подушки, стены, закопчённые дымом. В углу несколько мужчин играют в го, не поднимая головы. У окна кто-то храпит, уронив голову на стол.

Вижу господина Огуро. Он сидит в самом дальнем тёмном углу комнаты, у грязноватого окна. Рядом с ним, на соседней подушке — незнакомый мужчина.

О-Цуру делает шаг вперёд, но Огуро резко поднимает руку коротким властным жестом. Она останавливается как вкопанная.

— Уходи, — говорит он. Не громко. Но голос режет воздух.

О-Цуру пятится к выходу, не поворачиваясь спиной. Кланяется торопливо, неловко, сбиваясь с ритуала. Исчезает за алой тканью занавеса.

Я осталась одна.

Иду к Огуро. Мужчина рядом с ним сидит неподвижно, как статуя. Взрослый, сорока, может сорока пяти. Челюсти сжаты так, что желваки играют под кожей. Смотрит прямо перед собой, не на меня.

Кожа смуглая, обветренная как у человека, проводящего много времени на улице. Причёска самурайская — волосы собраны в узел на макушке.

Осанка тоже безошибочно самурайская — спина идеально прямая как бамбуковый ствол, широкие плечи расправлены, жилистые руки лежат на коленях именно так, будто в любое мгновение готовы молниеносно схватить рукоять меча.

Клиент? Но Огуро не торгует мной в таких местах.

Кланяюсь. Сажусь напротив. На столе — чайник, три чашки, бутылка саке. Тянусь к чайнику, чтобы разлить чай и начать беседу, как положено. Сделать вид, что понимаю, зачем здесь.

Огуро перехватывает моё запястье. Движение быстрое, жёсткое. Отодвигает чайник. Потом берёт моё лицо одной рукой — пальцы впиваются в щёки, заставляя повернуть голову.

Я смотрю на мужчину. Он смотрит на меня.

Глаза тёмные, почти чёрные как ночное небо без звёзд. В их глубине читается стальное упрямство. Та же несгибаемая твёрдость характера, что всегда у Рэна. Но это определённо не Рэн. Черты лица совершенно другие. Нос заметно шире, губы значительно тоньше, старый белый шрам рассекает левую бровь по диагонали. Возраст другой, более зрелый. И что-то ещё другое — что-то неуловимое на первый взгляд, но очень важное.

Мужчина смотрит. Молча. Изучает моё лицо, будто ищет что-то конкретное.

Я начинаю считать. Удары сердца — раз, два, три... Дыхание — вдох, выдох, вдох... Считаю, с какой силой пальцы Огуро сдавливают мои щёки — больно, но не невыносимо, пять из десяти по шкале боли...

Раз. Зрачки мужчины чуть сдвигаются. Справа налево. Изучают разрез моих глаз.

Два. Он моргает. Медленно. Долго.

Три. Сглатывает. Кадык дёргается.

Четыре. Поворачивается боком. Резко. Падает в поклоне — лбом упирается в татами, обе руки вытянуты далеко вперёд ладонями вниз.

Повисает тяжёлая, давящая тишина.

Огуро наконец отпускает моё лицо. Я физически чувствую, как горячая кровь болезненно возвращается в сдавленные щёки, неприятно покалывает раздражённую кожу.

— Иди отсюда, — строго говорит Огуро мне. — Немедленно. Без лишних вопросов.

— Но я не понимаю… — начинаю растерянно.

— Я сказал — уходи прочь, — жёстко обрывает он. Голос становится железным, не допускающим возражений.

Тишина.

Неуверенно поднимаюсь на ноги. Незнакомый мужчина всё ещё распростёрт в унизительном поклоне. Не поднимает головы с пола.

— Искренне простите меня, госпожа, — глухо говорит он в татами. Голос низкий, хриплый, сдавленный непонятными эмоциями. — Пожалуйста… простите… если сможете…

За что просит прощения? За какой проступок? Кто этот странный человек? Зачем господин Огуро специально привёл меня сюда, в это убогое место?