Чтение онлайн

Она вскидывает голову удивлённо. Но не спорит. Откладывает поднос, кланяется, выходит.

Поворачиваюсь к Рэну:

— Что это был за ронин? Мураками Сёдзо. И почему госпожа Мори так рада его смерти?

Он молчит несколько секунд. Смотрит в окно. Потом говорит — голос ровный, как всегда:

— Этот ронин служил клану Хара. Был одним из их верных людей. Давние враги Огуро.

— Что за враги?

— Я был слишком мал, чтобы помнить подробности. Но знаю, что император казнил их. Всех. Весь клан Хара. Всю большую семью — господ, слуг, жён, детей. Никого не оставили.

Казнь целого клана. Я слышала о таком. Когда семья обвиняется в измене, в заговоре против императора — уничтожают всех. До девятого колена иногда. Чтобы не осталось никого, кто мог бы отомстить.

—Но этот Мураками Сёдзо выжил, — говорю медленно, складывая картину. — Сбежал. Стал ронином.

— Да.

— И теперь убил себя. Почему?

Рэн пожимает плечами — редкий жест для него, почти по-мальчишески беспомощный.

— Опозорил своих мёртвых господ, наверное. Сбежал, когда должен был умереть вместе с ними. Прожил лишние годы. Стыд стал невыносим.

— Или он сделал что-то ужасное, — говорю тихо.

Рэн молчит.

— Можно мне идти? — спрашивает.

Киваю. Он уходит, закрывает за собой сёдзи.

Я остаюсь одна. Сажусь у окна. За ним темнота, светлячки мигают в саду, будто звёзды упали на землю и забыли, как вернуться обратно.. Считаю вспышки. Раз, два, три, четыре...

Мураками Сёдзо.

Мужчина в "Красном фонаре".

Они связаны? Или совпадение?

Огуро заставил меня встретиться с тем мужчиной. И вечером враг совершает самоубийство.

Госпожа Мори радуется смерти. Что происходит? Какую игру ведёт Огуро? И какую роль играю я?

Слишком много вопросов. Слишком мало ответов.

***

Контракты подписаны. Моя цель выполнена. Министр Сато доволен, Огуро получил свои контракты, а я — гребень и перстень, как награду за хорошо сыгранную роль. Теперь нужно возвращаться в Киото. Домой. Хотя что такое дом для того, кто украл чужую жизнь?

Ещё не собираемся. Госпожа Мори ждёт письма от Огуро с точной датой. Но в чайном домике уже чувствуется призрак уныния, как утренний туман тонкого, но проникающего во все углы.

Слуги работают медленнее, без прежнего рвения. Зачем стараться, если совсем скоро здесь никого не будет? Пыль оседает на лаковых столиках и остаётся до вечера. Цветы в токономе меняют раз в три дня, а не каждое утро. В саду опавшие лепестки лежат на дорожках, никто не подметает.

Нет смысла так заботиться о том, что скоро опустеет.

Я не выезжаю по приглашениям. Отказала чайному дому "Цветущая слива" — там хотели меня на вечер поэзии. Отказала и гостинице "Сосна у воды", где просили исполнить танец с веерами для торговца шёлком из Осаки. О-Цуру передавала отказы с виноватым лицом, будто это она не хотела ехать.

Госпожа Мори поджимала губы, но молчала. Зачем спорить? Деньги уже заработаны, контракты подписаны, миссия завершена.

Дни текут медленно, как мёд из перевёрнутой ложки. Играю с О-Цуру в карточную игру со стихами. Она читает первую половину танка, я должна найти карточку со второй половиной.

Раньше я проигрывала всегда — не знала стихов. Теперь знаю большинство. Память у меня цепкая на всё, что может пригодиться для выживания.

— "Пока я ждала тебя, осенний ветер..." — начинает О-Цуру.

— "...примял траву у моего порога," — заканчиваю я, хватая нужную карточку.

— “Цветы вишни опадают…”

— “…но весна вернётся снова. А вернёшься ли ты?”

— “Рукав намок от слёз…”

— “…но высохнет ли когда-нибудь моё сердце?”

Она улыбается. Грустно. Знает, что скоро мы уедем в Киото.

Иногда сижу с Рэном в саду. Он чинит ограду, которую уже чинил месяц назад. Или точит меч, хотя тот и так острый как бритва. Или просто сидит под сливовым деревом, смотрит в пустоту. С ним хорошо молчать. Не нужно говорить, заполнять тишину словами. Он принимает молчание как естественное состояние, не требует объяснений, не спрашивает "о чём думаете?"

Я перестала спрашивать его про женщин, про его странность — почему не хочет, не может, не чувствует. Уже даже не хочется его соблазнять. Хотя его шея — длинная, с чётким изгибом, когда он наклоняет голову. Его запястья — жилистые, сильные, когда он точит меч. То, как он смотрит — спокойно, внимательно, без желания, но и без равнодушия.

Всё это вызывает во мне странный отклик — не похоть, не желание обладать. Что-то другое. Нежность, может быть. Или просто тихая радость от присутствия.

Но не у него. У него ничего не вызывает отклика. Я для него — работа, задание, обязанность. Красивая обязанность, но не более. Или может даже не красивая. Просто обязанность.

Сидим под сливовым деревом. Середина мая. Воздух сладкий от запаха цветущей глицинии. Едим умэ — абрикосы, только что сорванные. Кислые, вяжущие, но освежающие. О-Цуру принесла их с рынка в маленькой бамбуковой корзинке. Я беру один, откусываю — сок брызгает на губы. Кислота обжигает язык, но приятно.

Рэн ест методично — откусывает мякоть вокруг косточки, потом откладывает косточку на камень рядом. У него уже пять косточек лежит ровной линией.

Солнце поднимается выше. Становится жарко. Я откидываюсь на траву, закрываю глаза. Свет просачивается сквозь веки красными пятнами.

— Госпожа! — голос О-Цуру, звонкий и взволнованный. — Госпожа Мори велела передать — не сидите на солнце! Кожа потемнеет!

Не открываю глаза. Не двигаюсь.

— Передай госпоже Мори, что я слышала, — говорю лениво.

— Но... она сказала именно сейчас... кожа...

— Слышала, О-Цуру.

Она стоит ещё минуту, переминается с ноги на ногу. Потом убегает — слышу шлёпанье её гэта по камням.

Рэн усмехается. Тихо, но я слышу.

— Что смешного? — спрашиваю, всё ещё не открывая глаза.

— Вы стали смелее. Раньше боялись госпожу Мори.