Чтение онлайн

Что-то в мире нехорошее происходит! Все как будто выкрашено в темно-бордовый цвет! С ревом раненого зверя распахиваю водительскую дверь, схватив за грудки Вадима, вытаскиваю его наружу и тут же засаживаю кулаком между испуганных глаз. Парень откидывает голову назад, хрипит и стонет:

«Григорий Александрович… М-м-м… Я…».

Я бью его, спокойно приговаривая:

«Она моя, моя, моя… Ты кто такой, сопляк? Она беременна от меня… Чмо вонючее и грязное… Смой с рожи тосол и вычисти из-под ногтей масляную грязь… Запомни, тварь… Раздавлю тебя…»

— Сын, сын, сын, — слышу эхо, через пронзительный женский визг, как кто-то рядом мужским спокойным голосом произносит, — успокойся, мальчик… Наташа, отойди от нас! Марина, забери ее!

— Наташа — моя! Моя! Моя! — наношу удары, не вглядываясь в лицо своему противнику, который ветошью, картофельным мешком валяется у моих ног, подставляясь под очередной удар. — Я ни о чем никогда не просил тебя… Не отдавал приказы! Ты кто? Кто ты, тварь такая? Сдохни, мразь!

— Хватит! — кто-то очень сильный оттаскивает меня, дергающегося в бешеном припадке, и громко просит. — Смотри на меня, парень! Смотри сюда! Наташа, отойди, пожалуйста! Блядь, Марина, уведи же ее! Идите в машину. Ну-у-у-у! Кому сказал?

Убью! Раздавлю любого! Выгрызу свое! Никто не смеет прикасаться к моему. Шевцова забрала кое-что у меня — ее простил, ей все позволено, а вот ему…

— Я… Я… Бля-я-я-ядь!

— Тише-тише, — Юра разворачивает меня к себе лицом и обнимает щеки, осторожно сдавливая их по бокам. — Ну, ты успокоился?

— Я… Я…

— Хватит! Прекрати! Вернись на землю! Ничего не произошло. Баста! Я сказал! — он встряхивает меня и легко толкает в грудь. — Что натворил? — показывает рукой на пытающегося подняться окровавленного Вадима. — Зачем?

— А Наташа? — осматриваюсь по сторонам, суечусь и снова завожусь. — Где Ната? Где Черепашка? Юра, как же так?

— Тише, я сказал. Успокойся и приди в себя. Я пока парню помогу.

Шевцов присаживается рядом с растерзанным мной водителем и, уперевшись локтями в согнутые колени, чересчур участливо задает вопрос:

— Ты как, дружок? Давай помогу! Голова болит? В больницу хочешь?

Слышу, как Вадик мямлит:

— Нет, не хочу. Я не виноват, Григорий Александрович. Наташа…

— Сейчас не будем об этом говорить, — Шевцов поддерживает избитого Вадима, помогает зафиксировать вертикальное положение и проводит его на переднее пассажирское сидение служебного автомобиля.

Наблюдаю, как они там о чем-то переговариваются, что-то обсуждают — негромко даже о насущном говорят. Юра закрывает боковую дверь и оглядывается назад.

— Пришел в себя, Велихов? — переговаривается со мной через крышу этого автомобиля.

— Да, — коротко произношу.

— В сознании машиной управлять, парень? Руки не дрожат?

— Да, — опустив голову, рычу. — Нормально.

— Отлично.

Шевцов подходит вплотную ко мне и задирает согнутым указательным пальцем мой подбородок.

— Смотри на меня, когда я с тобой говорю, — рассматривает меня, блуждая пытливым взглядом по лицу. — Сейчас я заберу жену и этого бедолагу. Он отказывается, но его надо бы показать врачу. Есть на примете, в родимой части, молчаливая медслужба. Так я могу эту тачку взять?

— Да, конечно, — убеждение подкрепляю кивком головы. — Без проблем.

— Вот и ладушки-лады. Баста! Гриша, слушай меня внимательно. Моя Наташа на тебе, Велихов. За нее спрошу по всей строгости, не обижайся…

— Я…

— Не перебивай меня, Гриша. Я этого не люблю, — усмехается и отпускает подбородок. — Нервы шалят, сынок? Понимаю! С ними, — кивает на топчущихся возле моей машины перепуганных женщин, — тяжело, а без них печально. Думаю, что вам с ней нужно поговорить. Я в этом абсолютно уверен, Велихов. Ты заинтересован не только в ребенке…

— Только в нем, Юрий Николаевич, — прикрыв глаза, в этом убеждаю.

— Как угодно! Но бил ты парня точно из-за нее и за нее, как за свое. Все повторял, что Наташка — твоя! Есть кое-что знакомое, Гриша, в этом деле. Не спрашивай, как я это понял или откуда опыт перенял, но все это не пустое, а ты, брат, зря при мне вспомнил какой-то непонятный обыкновенному пожарному контракт. Между разнополыми, горячими, оголенными натурами какой-то гребаный договор о купле-продаже, я так понимаю, — пропащее, абсолютно гиблое, дело. Бумага не сблизит вас, зато между пальцами глубоко порежет, на всю жизнь оставит шрамы и заставит подписантов кровью непрерывно истекать. Обсуди с ней этот момент и не руби сгоряча. Итак…

— Юра, — вскидываю на него глаза, — Вы доверяете мне…

— Вполне! — перебивает и растягивает рот в чрезвычайно благожелательной улыбке. — Тебе доверяю! Ей — нет! Больше нет! Наталья сильно заигралась, Велихов. И как водится в таких делах, чересчур переборщила, перемудрила, перехитрила, обыграла, обскакала. Ха! Бедняга только вот не понимает, что саму себя. Себя же обманула девочка моя. Тот сучий неудачный брак превратил великолепную женщину в жалкое ничто. Но ты не подведи меня. Полагаюсь на твое благоразумие, сынок!

С последним предложением отворачивается от меня и подает знак своей Марине.

— Леди! — кричит жене. — Едем, родная! Пора и честь знать. Надо парню помочь, — подмигивает мне, — а то он там кровью истекает. У тебя, Гриша, тяжелая рука!

Шевцова старшая неуверенно отходит от Наташи и мягко гладит вздрагивающую Черепашку по щекам. Что-то говорит ей, словно напутствие провозглашает:

«Будь осторожна, Пресноводная, с тобой поедет неконтролируемый Дикий Кабан».

Макс был прав, когда в шутку предположил, что я немного одичал. Похоже, не «немного», а довольно-таки сильно и всерьез.

Мать Натальи равняется со мной и шепчет, опустив глаза:

— Добрый день, Гриша.

— Да.

Заладил, как свихнувшийся на репите, патефон. Болван, безмолвное чудовище, с налитыми кровью глазами муфлон.

Провожаю мутным взглядом плавно отъезжающую машину, за рулем которой теперь гордо восседает сам Юрий Николаевич Шевцов. Вздрагиваю, словно из забвения в чистилище, на грешную землю наконец-то возвращаюсь. Поворачиваюсь и медленно подхожу к ждущей у двери Наташе.

— Ты как? — бережно обогнув ее, открываю заднюю, кивком приказываю, чтобы скорее забиралась внутрь. Не хочу, чтобы Шевцова видела, как сильно счесаны мои костяшки на руках, как дергаются в непрекращающемся припадке щеки и как бешено горят, знаю, что бесцветные сейчас, стальные и безжалостные мерзкие глаза.